— …Однако гром не остановить.
Джим выдохнул дрожащим голосом.
— …Да, жаль, — я отнял его руки от моей головы, не отпуская его пальцев из своих ладоней. Я вздрогнул.
— Гром… — внезапно всё его тело напряглось, когда он посмотрел на меня, его глаза сверкнули идеей. — Подожди. Гром!
Некоторое количество огорчения могло заставить меня насторожиться в том, что это могло означать.
— Гром есть, но нет молнии, — торжествующе сказал он. — Не было ни одной молнии!
Я это заметил. Молния вызывалась электрическим разрядом во время земных штормов, но у этой бури не было таких разрядов. Необъяснимо. Должна быть молния, если был гром, избыточная энергия должна быть освобождена в той или иной форме.
— Нет молнии, которую мы можем видеть, — уточнил я.
— Верно, — он яростно размышлял, создавая интуитивные скачки логики и не позволяя себе остановиться, и поэтому я ждал: — Именно так и есть. Нет молнии… которую мы можем видеть. Должна быть… есть гром, но нет молнии… — он начал идти очень точно к центру поляны, и я последовал за ним. — Почему? Это не имеет никакого смысла, если энергия не… энергия должна быть направлена… да.
Джим развернулся, пропитанные влагой волосы прилипли к лицу, с его лихорадочным выражением.
— Избыточная энергия — это то, что вызывает ионную интерференцию. Это должна быть ионная интерференция, которая мешает транспортеру и возможности сканирования. Молния, которую мы не можем видеть… вместо того, чтобы разряжаться в виде тепла и статичности, поглощается этим… жирным дождем, какой бы он ни был, а затем падает в землю, которая, в свою очередь, заряжает испаряющуюся жидкость…
— И когда идет дождь, цикл начинается снова, — я закончил за него. — Но это невозможно. Если бы это решение могло проводить электричество, мы бы наверняка были сожжены им.
— Это совсем не вода. Может быть, это даже не тот элемент, о котором мы знаем. Теперь это не имеет значения. Уровни радиации не могут быть достаточно высокими, чтобы остановить транспортер, потому что если бы они были, мы были бы мертвы. Так что это не излучение, которое мешает показаниям транспортера, это электричество, выгружаемое непосредственно через дождь. Сам дождь! Это означает, что мы всё ещё можем передать сообщение, если только они смогут найти нас!
— У нас нет средств связи…
— Я полагаю, что, пока один из нас был занят, выкалывая дыры в моих объяснениях… — но в его тоне не было гнева или раздражения, вместо этого капитан с моей помощью являл свои сбалансированные факты: — Мы можем послать сигнал на корабль.
— У нас нет средств коммуникации…
Он поднял глаза, прищурившись, сконцентрировался на небе.
— Не вызвать их, но можно дать подсказку.
Я сразу понял его смысл.
— В сканировании.
— В точку. Они будут проводить постоянное сканирование поверхности, чтобы проверить, когда ионная помеха прекратится, и мы можем телепортироваться.
— Мы можем создать нарушение…
— Вспышка, пространство, где нет дождя… если они ищут то, чего там нет, а не то, что есть. И пустой пузырь. Если Чехов сможет помочь Скотти транспортировать всю массу воздуха…
— Она должна быть маленькой, капитан, достаточно маленькой для транспортерной площадки, и достаточно большой, чтобы зашифрованные данные были значительными. Кроме того, в районе этой области, где мы всё ещё предположительно находимся, и, следовательно, где сканеры будут пытаться найти нас, а также больше, чем наши индивидуальные массы тела, конечно, поскольку мы уже расположены иначе.
— Ладно, теперь нам нужно только сухое пространство, которое достаточно велико, чтобы соответствовать нам обоим. Но это легко, я имею в виду, что мы могли бы сделать это с помощью большого квадрата ткани, чтобы изолировать небольшое пространство, кубический метр воздуха без дождя и…
— Не нужно, — это было ещё проще. Я был несколько огорчен, что это очевидное решение мне не приходило раньше. — Нашей суммарной массы, теоретически, должно быть достаточно. Отдельно мы являемся двумя объектами, с которыми не работает сбойный сканер. Но если энсин Чехов преуспел в сужении параметров достаточно…
Джим захлопал.
— Да, Боже, да, ты блестящий, блестящий гений!
Наши тела вместе в середине поляны могут занимать достаточно места без дождя, которое можно было бы идентифицировать как аномалию. Пятно неионной активности, за которое может зацепиться транспортер.
Это был невероятный риск, и если бы мы не преуспели в этом, было бы гораздо больше племён местных жителей, которым угрожает наше навязчивое присутствие здесь, не говоря уже о том, как жидкость будет путать жизненные показатели, и не было никакой гарантии, что экипаж не рискует получить на борт инопланетную форму жизни; также не должна помешать ни одна капля дождя, поскольку она могла бы навредить молекулярной реконструкции на площадке…
Джим знал о моих опасениях, когда я думал о них.
— Это единственный способ, Спок, — сказал он командным тоном капитана.
— Было бы логично дождаться, когда буря пройдет.
— Для этого нет времени, лидер клана убежал, и он вернётся с большим количеством воинов, и команде может потребоваться несколько минут, чтобы решить, что делать…
— Тем не менее, вы…
— Спок, — прервал меня Джим, — это риск, который мы должны принять. Давай.
И он протянул руку.
Он просил меня снова отказаться от логики, но на этот раз ставкой были не эмоциональный ответ или дружеское объятие. На этот раз это была его жизнь. Жизнь Джима. Как я мог на это пойти?
— Мы рискуем больше, если останемся, — сказал Джим более настойчиво. — Мы уже слишком долго об этом говорим, поверь мне.
— Я… это не… слишком много переменных… шансы успеха меньше, чем…
— Поверь мне, — повторил он, и его глаза умоляли: — Пожалуйста. Это сработает.
Я глубоко вздохнул и сжал его руку.
Это было похоже на воровство, это запретное прикосновение, но я сказал себе, что сделаю это только сейчас, в последний раз; если мне не было позволено улыбаться, или кричать, или смеяться, или любить… если бы мне даже не было позволено любить его, я мог бы взять этот единственный поцелуй.
И обнять, когда он потянул меня за руку, и я позволил ему втянуть меня в его тело, как можно крепче сжимая друг друга. Я прижал его к своей груди и почувствовал, что он пытается сделать тоже самое, даже если его человеческая сила недостаточна, но всё было в порядке; я мог сделать это для нас обоих, потому что между нами не должно было быть ни частицы воздуха, и я мог чувствовать свои руки (одна вокруг его плеч, одна расправлена над его нижней частью спины), дрожа от усилий и эмоционального истощения, таких как эти, я знал, что Джим должен чувствовать дрожь, но он ничего не говорил, просто держался сильнее.
Прошло двенадцать холодных, страшных, напряженных минут, прежде чем Джим вскрикнул с облегчением, и я выдохнул ему в шею, когда мы оба исчезли, и последнее, что я почувствовал до того, как дождь остановился, были его губы на моей щеке и мягкое: — Я выиграл.
В тот момент у меня был шанс не только созерцать сожаление и надежду, но и найти странный и новый внутренний покой, полноту, которая исходила от человека в моих руках.
Ибо он резонировал во мне, в гармонии с тем, кем я был, любовью, которую я испытывал к Джиму…
Это подходило мне.
========== Часть 17. Семнадцатый раз ==========
Он упал.
— Спок?
Мои руки были покрыты кровью, и он упал…
— Спок?
Я продолжал смотреть на них каждые 0,796 секунды, но не было заметно никаких изменений в моих глазах; она по-прежнему капала и была ужасно мокрой.
Я не мог его поймать. Он упал, вниз, вниз…
Люди вокруг нас кричали, и самый безумный и отчаянный голос доктора МакКоя возвышался над ними, раздавая громкие инструкции движущимся белым фигурам, которые бегали по ярко-белой комнате. Помутнение зрения было симптомом человеческого шока.