До сегодняшнего дня я верил, что не мог поддаться такому нелогичному эмоциональному отклику.
Он был один в конце, когда падение закончилась, я не был там…
Парализованный горем, раздирающим меня, я стоял посреди комнаты, не видя ничего, кроме резких контуров Джима. Никто не говорил со мной, хотя я чувствовал, что глаза встречаются с моими и быстро стремятся уйти в сторону. Возможно, несмотря на то, что я никогда не был таким пустым, мои эмоции были настолько мощными, что они каким-то образом стали видимыми, осязаемыми.
— Спок.
Без сложной яркости его голубых глаз мир стал тенью, кровью и болью, а мои руки блестели.
— Спок!
Со слабой силой я отогнал прочь агонию в своей голове, зная с самого начала, что такое усилие было бесполезным, и действительно, она не рассеивалась и даже не уменьшалась. Не было бы ни сокрушительной тяжести в моей груди, или скрученного желудка, или напряжённости сердца, громко бьющегося в моем боку, или моих глаз, горла, легких, рук… мои руки, скользкие, с яркой красной жизнью Джима. Я стоял и кричал внутри себя, кричал, кричал…
— Вставай!
Он рявкнул приказ таким твёрдым, командным тоном, что даже в бессознательном состоянии моё тело быстро подчинилось.
— Джим.
Я выпрямился; я был в своей каюте. Капитан стоял, глядя сверху вниз на меня, на его лице была тень из-за слабого освещения комнаты. С некоторым усилием я пришёл в себя и разорвал мысли о смерти, и яркие воспоминания об эмоциях. Это потребовало небольшой паузы для того, чтобы выразить мои мысли, и Джим спокойно ждал, когда я начну говорить.
Вполне возможно, что сон был следствием воздействия химических веществ вчерашней планеты и её необычного дождя, поскольку для меня было редкостью то, что я испытал. Я сожалел, что не смог обеспечить выборку жидкости для научных исследований и анализа; несомненно, результаты были бы интересными. Конечно, наша жизнь имеет определенную зависимость от того, что бы ни происходило, и на самом деле мы с Джимом материализовались совершенно сухими на транспортерную площадку.
— Какова цель вашего нахождения здесь в такое время? — спросил я, когда чувства были успешно классифицированы, убраны, а затем тщательно забыты. Нелегко было снова найти контроль и равновесие, поскольку вид капитана подтвердил ложность моих видений и быстрый взгляд на мои руки заверил меня, что больше не нужно беспокоиться. Джим был жив; очевидно, что моё подсознание создало сценарий по причинам, которые лучше всего можно было выяснить, находясь в тишине и спокойствии медитации.
Джим не ответил, вместо этого он сел рядом с моей кроватью и пристально посмотрел на меня.
— Капитан, пожалуйста, сообщите…
Но я не закончил свой запрос, потому что внезапно он протянул руку к моему лицу… и на мгновение я забыл, что он не был вулканцем, и я подумал: — Да, мне нужны твои мысли сейчас.
— Я никогда… я тебя никогда не видел…
Он опустил свою протянутую руку и молча несколько мгновений шевелил одними губами, видимо, не находя подходящего глагола.
Я заставил себя поднять бровь и притвориться, что я не понял, возможно, надеясь, что этот ужасный взгляд на его лице может исчезнуть, если я заставлю его рассмеяться. Если бы я всё ещё мог рассмешить его.
Потому что, если Джим был жив, чтобы смеяться, тогда это… было важно для меня.
— Это неправильно, капитан. Вы видели меня, по крайней мере, каждый день с тех пор…
— …плачущим, — прервал он, и его голос сорвался.
— Я вижу. Да, это правильно, вы меня никогда не видели… — я снова не закончил свою речь, я не плакал. Я не мог контролировать свои слезные протоки дважды за всю свою жизнь, оба раза я был неподготовленным ребёнком. Я не плакал.
Итак, почему он смотрел на меня так, как будто я всё же делал это?
— Я не плачу, Джим.
— Я знаю. Я знаю, что сейчас нет.
Он глубоко вздохнул и устало опустил голову.
— Хорошо, могу ли я сделать что-то совершенно неуместное, что, вероятно, заставит тебя чувствовать себя очень неудобно?
В течение двух секунд проблеск уверенности заставил меня поверить, что он попросил прикоснуться к моему лицу; моим щекам, векам, тёплой коже, которые я предложил бы его пальцам… чтобы он мог быть уверен, что там не было слёз, как будто видения было недостаточно, как будто ему нужно было бы проверить.
Затем странная вспышка исчезла, и я разумно вывел, что это были предположения с моей стороны.
— Я полагаю, вы не имеете в виду объятия, поскольку в этом вопросе у вас давно свобода действий.
Это вызвало самый лёгкий изгиб его полных губ.
— Хорошо, могу ли я сделать что-то совершенно неуместное, что, вероятно, снова вызовет у тебя неудобство?
Чувство спокойствия стало более реальным, когда кокетливая улыбка зажгла его глаза, наблюдающие за мной из-под его ресниц.
— Возможно, — устало сказал я. Я был в своей постели. В моей каюте. И Джим существовал. Также на кровати. Занимая равное пространство. В то же время, все эти факторы не были связаны с безобидным разговором.
Но внезапно он потерял своё игривое выражение, и сомнения затуманили его взгляд.
— Нее, — после секундного размышления сказал он. — Всё в порядке. Забудь об этом, — я больше не удосужился указать на то, что этот вопрос не обязателен. — Я, это… Мне действительно нужно уйти. Да. Я пойду. Мне жаль, что я тебя побеспокоил, я не хотел.
— Ваше присутствие является приемлемым, Джим, — сообщил я ему. Он почти улыбнулся и встал, чтобы уйти.
— Эй, но прежде чем я пойду, я хотел спросить тебя… — он повернулся ко мне и почти подозрительно сузил глаза: — У тебя был кошмар?
Я размышлял о том, как долго он стоял в моей комнате, прежде чем я проснулся, когда я ответил.
— Что заставило вас сформулировать этот вопрос?
Он моргнул.
— Это странно, что я не знаю? По крайней мере, я не уверен, что знаю.
Возможно, я потерял контроль над мышцами лица во время беспамятства. Но это не было возможным с большим коэффициентом; такая ошибка была гораздо более показательна для времени суматохи, аналогичного Пон фарру, или даже хаосу, которым моя катра была до моего осознания. Теперь, когда я принял это… привязанность к капитану теперь была частью того, кем я был, и это нужно было принимать во внимание (поскольку её всё равно нельзя победить), я больше не страдал от эмоциональных вспышек, как раньше; такие эпизоды были опасны и вредны для истинного вулканца.
— Поясните.
— Ты выглядишь… совершен… — прочистил он горло, — …но пустым. Ты наблюдаешь кого-то, у кого кошмар, что он будет биться на кровати или… по крайней мере, выглядеть обеспокоенным, но ты выглядел… как ты, разве что с закрытыми глазами, так что я не мог… поэтому я не знаю. Я понятия не имею, как я узнал, что ты кричал.
— Кричал? — тихо спросил я, он был более восприимчивым, чем я ожидал. Я вспомнил его необычно чувствительные пси-точки, отметив их как возможную причину этого самого нервного понимания моего разума.
— Сожалею. Нет. Конечно, нет, не обращай внимания, что я сказал это, пожалуйста, — он сделал шаг назад к двери. Я напомнил себе, что протягивать руку в отчаянной просьбе его остаться было бы нелогичным действием.
— Если бы вы не хотели уходить, я бы не был против продолжения этого разговора, чтобы уточнить некоторые моменты, — сообщил я ему.
— Итак, ты просишь меня остаться, — он тепло улыбнулся мне и снова шагнул вперед. — Хорошо. Как насчёт того, чтобы рассказать мне, о чём был сон? Это может заставить тебя чувствовать себя лучше, если ты хочешь… если это не слишком личное или что-то ещё. Эй, ты случайно не мечтал о гигантской пицце-убийце?
Он одобрительно усмехнулся, но я с полной ясностью вспомнил каждую картинку сна; если бы я хотел, я мог бы видеть её каждую минуту. Это было следствием фотографической памяти, и это нельзя было презирать. Ненавижу свою способность помнить то, что я там видел… это было не рационально. И как только я это понял, я смог заставить себя больше не чувствовать этого.