========== Часть 20. Двадцатый раз ==========
Во время медитации существует только безмятежность и черно-белые альфа-числовые последовательности совершенно логичного мышления.
В последнее время достижение этого состояния было гораздо более напряжённым, однако, я это выполнил; погруженный в хаос моей собственной катры и пытающийся организовать и структурировать его. Единственное минутное отвлечение было в виде луча света, ориентировочного звена, вызывающего, дразнящего самим своим существованием.
Для Джима, я должен разорвать его.
Это был бы невероятно неприятный опыт, однако, я собирался полностью ощутить душевную боль, и Джим даже не почувствует ничего. Ему не нужно даже знать, что связь когда-либо… существовала.
Но, возможно, это связано с врожденным нежеланием моего собственного вида вредить другим жизненным формам, которые, несмотря на то, что телепатический союз не мог быть живым, я столкнулся с трудностями в своей попытке. Разрушая эти невинные, чистые узы с человеком, который представлял… ломать это, было против всего вулканского. Предание диктовало, что я должен был радоваться его открытию, потому что связи с Людьми были редкими и драгоценными, учитывая их пси-нулевые умы. И логика, логика диктовала, что я давно должен был отделить эмоции и объяснить Джиму, что я сделал.
Мне нужно было вырвать это безболезненно. Не было понятия эквивалентного разрушения связи… её нужно было искоренить из моего разума медленно и обдуманно. Были случаи… это был не первый случай, когда была создана непроизвольная связь. Мне никогда не говорили об этом, но я узнал о них, у нас было всё, и в идеале целитель должен выполнить это разделение. В настоящее время я решил, что это только начало, самый лёгкий намёк на то, что ещё не совсем осознало себя; я был теоретически способен выполнить задачу в одиночку.
Теоретически. Если бы я мог заставить себя хотя бы попробовать.
Если бы я мог обязать мой разум принять идею убийства, убить то, к чему так неистово стремился, что я едва мог скрыть страх, который появился у меня благодаря такому иррациональному чувству.
Почему это произошло? По какой причине между нами возникла такая связь? Возвращение было невозможно, поэтому с какой целью…?
Я не мог.
Я не мог этого сделать.
Ужасное, эгоистичное существо, каким я стал, если бы не смог спасти Джима, потому что эта связь с ним была тем, чего я хотел.
Тогда я должен сказать ему.
Я уже очнулся от медитативного состояния, возможно, некоторое время назад, потому что не было совершенной логики, без спокойствия в мыслях, подобных этим. Поэтому я встал с пола в своей каюте и решил найти капитана. Человеческий путь к поиску его состоял бы в том, чтобы посетить места, которые он посещал на корабле, и ожидать найти его там; или, по крайней мере, увеличить вероятность того, где он может находиться в первую очередь. У меня теперь были другие средства.
Я следил за связью, как за эхом, опуская почти каждый ментальный щит, которым я обладал, и погружался в нейрохимический уровень телепатии.
Как следствие, я слышал низкий шум человеческих мыслей, как ропот за пределами комнаты, так как внутренние чувства каждого человека были мгновенно доступны мне.
Очевидно, что я давно научился тому, что учтивость продиктовала бы, как не слушать их и учиться блокировать эти голоса.
Сквозь слабые следы связи найти Джима не было проблематично. Его щит всё ещё был там, но он был недостаточно силён, чтобы выдержать лёгкий толчок от телепатического разума вулканца. Несмотря на то, что его создатель явно не знал о существовании маленького секрета, я не разрушил его; Джим защищал себя рефлекторно, и он имел полное право скрывать от меня свои настоящие эмоции, но это было не то, что я искал сейчас.
Слабые проблески его поверхностных впечатлений были легко пойманы, однако: глубокая усталость… неприятное раздражение… жгучая боль в шее…
Лазарет.
Я вышел из своей каюты и направился к турболифту, чтобы остановиться на палубе 5, где находился медицинский отсек.
Как только я прибыл туда, я обнаружил, что доктор МакКой ухаживал за двумя пациентами, ни один из которых не был капитаном.
— Спок! Что ты здесь делаешь? — воскликнул он, испуганный, и поднял выразительную бровь на медсестру, которая, казалось, помогала ему.
— Я знаю, что капитан здесь, я хочу поговорить с ним.
— Ты не можешь.
Поскольку он в последний раз говорил, что я причиняю вред Джиму, доктор добровольно не разговаривал со мной, если не было необходимости в разговоре, связанном с нашей текущей миссией.
— Я имею в виду, ты можешь видеть его, просто не разговаривай с ним.
— Каким-то образом нарушена речь капитана? Каково его состояние?
Беспокойство на мгновение вытеснило все остальные эмоции. Я не ожидал, что Джим будет опасно болен.
— Он в порядке, и он находится в отдельной комнате, — МакКой закатил глаза, и меня поразила внезапная вспышка гнева.
— Ты увидишь, что я имею в виду.
Я сразу же подошёл к двери и набрал код первого офицера, чтобы войти.
— Капи…
Мягкое шипение захлопнувшейся двери за мной было единственным звуком в комнате; маленькое квадратное белое помещение с односпальной кроватью у стены в центре, где капитан… спал.
Я подошёл к нему с преднамеренной осторожностью, чтобы не издавать ни единого звука, который мог бы его разбудить, и наблюдал за его спокойной отдыхающей фигурой. Я видел Джима спящим в последний раз по другому поводу; на мостике, после миссии на Серпе II, когда он потерял сознание в своём капитанском кресле от чистого истощения (в Брин V он проснулся раньше меня).
Если бы я был склонен размышлять о его позе во время бессознательного состояния, я мог бы предположить, что он непристойно развалился, занимая как можно больше места на доступной поверхности. Это был не тот случай. Джим лежал на боку, частично прикрытый белым полотном простыни, и почти закутанный в неё, как будто ожидал удара, который так и не последовал. Его губы были слегка раскрыты, и я слышал, как глубокие вдохи и выдохи из его лёгких и в его лёгких… и вдруг я увидел, что моя рука коснулась его щеки и я немедленно убрал её.
Сегодня не будет никакого общения. Больше никаких ошибок.
Я вернусь в другое время и поговорю с ним. Но прежде чем я ушёл
Я присел на колени и наклонился, чтобы нежно коснуться лба, положив руки на подушку. Он не шелохнулся на мои действия, и чувство, возможно, импульс, вторгся в мой разум; желание попросить о его сострадании, просить его в случае необходимости.
Прости меня.
Я не мог предсказать человеческие эмоции. Злость была вероятной возможностью, как это было печалью или сожалением. И всё же, узнавая капитана в течение такого длительного времени, я подумал… он может быть добрым. Джим был упрямым, и иррациональным, и импульсивным, и человеком, да, также гораздо более умным, чем он изначально заставлял меня верить. И он был очень, очень добрым.
Я открыл глаза и снова протянул руку, чтобы коснуться его плеча, настолько лёгким движением, чтобы не побеспокоить его. Его мышцы и кости под моим прикосновением, слабый гул его пульса под кожей…
Затем я встал и наклонился вперёд, обернув руки вокруг его тела защитным коконом, несомненно, в инстинктивном побуждении, оставшимся несмотря на многовековую эволюцию, в попытке защитить невинное существо от вреда. Я не ставил под сомнение этот жест, не думал о его значимости, пока он не был полным, и он снова был со мной, но в этот раз…
— Спок?
Слово было сказано скорее как высвобождение дыхания и без вибрации голосовых связок; просто шепотом.
Прости меня, пожалуйста.
Я не мог ответить.
Пожалуйста, Джим…
— Спок, — опять же, выдох, и пальцы Джима сомкнулись на ткани моей рубашки и притянули меня ближе, заставляя полностью наклониться над собой. Когда он обнял меня за шею, я скопировал этот жест как когда-то, запах его волос вторгся в мои ноздри.