— Ты сказал, что я могу обнять тебя.
— О, это моё желание.
— Поцелуй меня.
— Я хочу Спооооока!
— Прости. Я снова прикасаюсь к тебе. Это так заманчиво!
— Мне нравится, что я могу просто делать это, когда захочу.
— Я знаю, что ты, очевидно, ничего не чувствуешь ко мне в… романтическом смысле. Я имею в виду, мы друзья, и я полностью согласен с этим, мне это нравится. Здорово. Мне нравится быть твоим другом. Но если бы ты меня привлекал, то это не было бы преступлением или чем-то ещё. Это то, что я пытаюсь сказать. Потому что я думаю, что ты действительно горячий.
— Я только что признался, что меня влечёт к тебе, и ты не думал предупредить меня, что ты собираешься снять свою одежду?
— Ты читаешь мои мысли?
— Обними меня?
— Я не говорю, что я влюблен в тебя или что-то в этом роде! — он не сказал этого… но и не отрицал этого.
Возможно, это была просто правда.
— Спок? Должно быть, мне нужно повторить? Я люблю тебя. Я не хочу, чтобы ты разрывал связь, потому что я тебя люблю, — он наклонился вперёд, крепко сложив руки за спиной по причинам, которые я должен был понять позже. — Я действительно хочу поцеловать тебя, всё время, но я привык к этому, так что всё в порядке. Я имею в виду, если тебе нужно время, ты можешь просто продолжать стоять там немного дольше. Если ты хочешь.
Тогда мне может быть будет позволено сохранить её, эту маленькую связь, эти заветные узы…?
— …и хотя я признаю, что это немного нервирует, у меня, вероятно, есть ещё где-то минута не-поцелуя с тобой…
Такое повышенное количество вопросов для рассмотрения. И вот передо мной Джим с яркостью в глазах. Джим, говорящий бессмысленную болтовню, чтобы отвлечь меня, по всей вероятности, это всё ещё помогает, даже сейчас, или особенно сейчас.
— …о, а также, извини, я так много раз назвал тебя идиотом…
— Четыре.
Слабый смешок.
— Тогда, четыре раза. Эй, от твоей минуты осталось около пятнадцати секунд, — осторожно усмехнулся Джим, глядя на меня из-под золотых ресниц. — Тебе лучше сказать что-то до этого, или я собираюсь тебя поцеловать, и я не думаю, что смогу остановиться. И ты не сможешь пожаловаться, потому что я дал тебе справедливое предупреждение.
Девять секунд, сейчас. Недостаточно времени, чтобы адекватно выразить многое, а не в восемь, семь, шесть…
И поэтому я ничего не сказал, но позволил некоторому из того, что я чувствовал, появиться в моих чертах, и Джим издал слышимое хрюканье, или, возможно, это был подавленный стон разочарования и в две-три секунды…
Наши губы соединились, а затем расстались, чтобы позволить языкам танцевать, а метафоры здесь не запрещались, потому что точной науки было недостаточно для того, чтобы сдерживать мои эмоции, потому что стало невозможно отрицать, что у меня были эмоции, когда они выливались из моего тела с каждым поцелуем, которым мы делились, сродни приливным волнам моря Земли.
— Вы солгали, — сообщил я ему в первый раз, когда я позволил нам разойтись на мгновение, чтобы вдохнуть кислород. — Вы не дождались, оставалась последняя секунда…
— Заткнись, Спок, — рассмеялся Джим, — я думаю, мы оба дождались.
Самый веский аргумент.
Как восхитительны экспрессивные люди; Джим был песней из стонов и чуть сбившегося дыхания и низким гулом в горле, который я теперь узнавал. И вскоре его руки нашли мои, и его мысли разыскали мои в слепой тяге, и безумие медленно раскручивалось в глубинах моего разума, пока я не был достаточно насторожен, чтобы опасаться его захвата.
— Джим.
Он отступил назад, пытаясь вдыхать воздух и выгонять его изо рта, как грозу.
— Что это? Что не так?
— Я… вы должны позаботиться. Я могу… Я не могу полностью контролировать… Я боюсь причинить вам травму или нет… не имея возможности остановиться, если вы хотите этого, в любой момент…
— Нет. Нет, я не думаю, что я этого желаю, — Джим ухмыльнулся бесстрашно, когда ему страх был необходим, когда нужно испытывать страх, чтобы оставаться в безопасности.
— И я доверяю тебе, Спок, таким образом, каким ты ещё не доверяешь себе.
— Я… — это было нелогично, встретить трудность в выражении ему своей идеи. И всё же. — Я чувствую… — Глаза Джима слегка расширились, и он затаил дыхание, пристально глядя на меня. Это было важно, и ему нужно было сказать.
— Я чувствую страх, Джим.
Снова раздался этот звук, слабый, страдальческий вкрик, прежде чем он поцеловал меня в губы.
— О Боже. Спок, ты… я так сильно тебя люблю.
Сначала я поставил под сомнение актуальность этого заявления перед лицом того, что я только что разоблачил, но секунды шли, и всё, что Джим сделал, это сжимал мою форму своими большими человеческими руками, и дышал, понимание начало пробуждаться.
— Спасибо, — пробормотал я ему в лоб, который был прижат к моим губам. Этот момент, возможно, послужил точкой отсчёта. Внезапно меня затопила настоятельная необходимость сообщить ему о каждой детали, от ощущения, что я осмелился приплести любовь, отравленный ядовитым дождём и что теперь знал, что эту страсть разожгли мы совместно. — Джим, вы знаете… вы должны знать о моих намерениях… мои намерения… — Нет, он улыбался ярко, но нет, это не были правильные слова. Но как объяснить…
— Мне не нужно, чтобы ты говорил со мной о любви, Спок, — сказал тогда Джим. — Я уже знаю… Я знаю это сейчас. Мне не нужно слышать постоянных заверений… просто одного достаточно. Просто эта связь, этого… этого достаточно, и я скажу, что я люблю тебя, столько раз, сколько ты хочешь это услышать (и я знаю, что ты никогда не признаешь это вслух, но ты захочешь это услышать, и это нормально, потому что я великолепен, и я умею читать твои мысли буквально), но с тобой… всё, что я прошу у тебя, это то, что ты показывал мне.
Яркая улыбка превратилась в злую ухмылку, которая была чем-то ещё более ярким.
— Покажи мне.
Я взял его за руку и был неудачен в своих попытках задушить своего рода чувство, с которыми мне редко приходилось бороться. Для Джима было много новых впечатлений (не моё обычное блаженное безразличие) и некоторые знакомые; во-первых, гнев, а также презрение, но со временем пришедшие к уважению, оценке и… и теперь было неудовлетворительное, почти неудобно сильное почтение к этому человеку, который был, в конце концов, просто человеческим мужчиной, и всё же.
— Хорошо, чтобы продемонстрировать это должным образом, вы должны снять свою одежду. Капитан.
Это, конечно же, шокировало его.
— Да, сэр.
Ненадолго, конечно.
С восхитительной скоростью, рубашка, сапоги и брюки были отброшены в разные стороны, и я заметил своё собственное увеличение сердечного ритма и расширение зрачков, отразившееся там, где стоял Джим, тяжело дыша, и впиваясь в его красоту. Хотя я и не подозревал, что один, особенно заметный предмет одежды, остался.
— Твой ход.
— Возможно, позже…
— Ни в коем случае. Ты покрыт кожей на восемьдесят семь процентов. Мы делаем это даже сейчас.
Я почувствовал положительную реакцию на то, что вполне можно было классифицировать как «подшучивание».
— Если вы хотите сделать торговлю справедливой, я могу предложить приемлемые условия…
— Спок, — Джим вздохнул счастливым вздохом: — Ты действительно должен знать, что я не играю по правилам.
И вдруг он прыгнул на меня сверху и повалил меня на пол, восторженно рассмеялся, разрывая ткань, и я чувствовал это, неудержимо улыбка изгибала губы, подпитывая и захлестывая счастьем.
— Так просто… ха! — он уклонился от стратегического удара и разорвал рукав моей синей рубашки. — Просто чтобы быть… ооо, ясно… — Он теперь задыхался, смеясь и напрягаясь, требуя больше кислорода для своих лёгких и кровотока. Я действительно не пытался бороться с ним; в самом деле, знание, которое я мог бы хотеть, но решил не делать этого, казалось, подчиняясь этой игре. — Чтобы быть ясным, ты… я имею в виду, я… ах, может… снова обнять тебя, да? — Больше ткани было разорвано; как неудобно.