– Этого не может быть! – возразил граф Эссекский.
– Ты говоришь искренне?
– Без всякого сомнения! Вы увидите сами, что, как только вы сделаетесь человеком свободным, она, не задумываясь, изъявит согласие быть вашей женой.
– Ты в этом убежден?
– Да, так же твердо, как в том, что стою перед вами.
– Я хочу тебе верить, я должен тебе верить! – проговорил король.
– С чего же начать? – спросил первый министр. – С письма королевы…
– Не смей титуловать ее отныне королевой! – взревел Генрих VIII. – Говори просто «Болейн», без всяких эпитетов…
– А вот письмо от вашего епископа, – доложил граф Эссекский.
– А! От лисицы Краммера! Ха-ха-ха! – отвечал с громким смехом король. – Я убежден заранее, что в нем взвешено каждое выражение. Прочти его скорее – оно меня позабавит! Он теперь страшно трусит, но его опасения совершенно напрасны: ему только придется сделать то, что я пожелаю. А я желаю открытого, формального развода! Я хочу, чтобы память о презренной Анне Болейн была обречена на такой же позор и на те же проклятия, которые народ шлет ей со всех сторон. Ее имя должно погибнуть вместе с ней!
Кромвель не отвечал; он сломал печать, которую епископ приложил, очевидно, нетвердой рукой.
Письмо Краммера было следующего содержания:
«Ваше Величество!
Имею честь уведомить, что я, повинуясь приказанию Вашему, переданному мне письменно Вашим секретарем, прибыл уже в Ломбет…»
– Какая, в самом деле, великая услуга! Да разве он посмел бы не поехать туда? – заметил король.
«…где и буду ждать, пока Ваше Величество не соблаговолит выразить мне яснее свою волю».
– Да, мы сделаем это, когда настанет время, не сомневайтесь, достопочтенный Краммер! – сказал Генрих VIII.
«Так как это письмо вменяет мне в обязанность не являться к Вам лично, я не смею повергнуть к августейшим стопам Вашим выражение моей глубокой преданности и довольствуюсь искренними молитвами к Всевышнему. Я верую всем сердцем, что Его милосердие облегчит Вашу скорбь и укажет Вам, как положить ей конец…»
– Да, да, достойный Краммер, будет и конец, вы нам в этом поможете! – сказал король, закутываясь плотнее в одеяло.
«Что оно вам поможет переносить с покорностью испытания и даже принимать их с сердечной благодарностью!..»
– И даже с благодарностью! Фраза очень эффектная, не правда ли, Кромвель?
– Да, она недурна! – отвечал граф Эссекский с недовольной миной.
Он вообще недолюбливал замечания в адрес Краммера, так как в душе сознавал их общность, но продолжал читать с той же невозмутимостью.
«Я вполне понимаю, что Вы, Ваше Величество, находитесь теперь в трудном положении, так как слухи, которые распространяются сейчас в обществе, задевают отчасти Ваше имя и честь».
– Дерзкий! – воскликнул Генрих, побагровев от гнева. – Как он рискнул коснуться подобного вопроса?
Но Кромвель счел за лучшее промолчать и продолжал читать с тем же бесстрастным видом:
«Чем бы ни вызывались эти разноречивые и обидные слухи, клеветой или истинными фактами, но эти затруднения – первое испытание, ниспосланное в Ваше благодатное царствование».
– Откуда он это знает? – проворчал едва слышно и сурово король.
«Провидению угодно доставить Вам возможность доказать всему свету, что Вы принимаете, склоня смиренно голову перед Высшей волей, и дары и невзгоды, и если Ваше сердце преисполнится чувством христианской покорности, то подвиг тот будет блистательнее всех подвигов, снискавших Вам любовь английского народа, и тогда, без сомнения, Господь вознаградит Вас, как Он вознаградил терпеливого Иова».
– Почтенный Краммер льстит без зазрения совести! – сказал Генрих VIII. – Я знаю превосходно, что во мне нет и не было ни малейшего сходства с многострадальным Иовом! А скажи-ка, Кромвель, это все первый пункт?.. Оставь его в покое и перейди ко второму.
Граф Эссекский нахмурил брови и продолжал:
«Если бы люди здраво смотрели на вещи, то они, разумеется, пришли бы к убеждению, что обидные слухи, взволновавшие общество, способны навредить чести королевы, но никак не Вашей…»
Король заволновался и привскочил в постели.
– Не прекратить ли чтение? – спросил его Кромвель.
– Нет! Нужно же нам узнать, к чему он клонит, читай скорее!
Граф Эссекский вернулся опять к посланию Краммера, а король опустил с тяжелым вздохом голову на мягкие подушки и начал снова слушать.
«Все то, что я узнал, встревожило меня невыразимо, так как ни одна женщина не внушала мне столько любви и уважения, как королева Анна, и никто, кроме Вас, не имел таких прав на мою благодарность. Мое сердце отказывается верить в ее виновность!»