Анохов копал яму, забрасывал ее песком, колотил по ней тростью и снова копал.
– Не могу понять, какое эта история имеет отношение ко мне?
Косяков снова поклонился.
– Продолжаю аллегорию. Может быть, леди была увлечена каким‑нибудь джентльменом. Может быть, бланки на векселях проставлялись более ловкою рукою этого джентльмена… Позвольте!
Косяков отскочил и заслонился рукою, потому что Анохов вдруг поднялся со скамьи и поднял трость. Лицо его было бледно, пот покрыл горячий лоб, но он сдержался и, воткнув трость в выкопанную яму, сказал с усилием:
– Не беспокойтесь, это я так. Продолжайте!
– Я против этого» так»! – грубо, оправясь от страха, ответил Косяков. – И не позволю к себе такого отношения. Бросим аллегории!
Анохов кивнул головою.
– Вы приходили справляться о векселях; значит, они вас интересуют. Вы знаете и эту леди, и этого джентльмена. Мои условия: сегодня вечером пятьдесят рублей за молчание в течение недели, и так каждую неделю, пока вы их не выкупите. Вот – с!
Анохов стоял против него. С трудом переведя дух, он сказал:
– Я интересовался ими, потому что тут замешаны мои друзья, и…
– Передайте это своим друзьям, – перебил грубо Косяков, – я мог обратиться к ней, но я знаю светское обращение!.. Передайте друзьям!
– Но вы знаете, с кем вы говорите, – вспыхнул Анохов, – я могу устроить вам высылку, и потом, потом… – вдруг перебил он себя, бледнея и отшатываясь от Косякова, – как вы достали их? Вы причастны к убийству! Берегитесь! – он потряс тростью.
Косяков насмешливо отмахнулся.
– Обвините меня в убийстве! – сказал он. – От нелепого обвинения оправдаться всегда легко, но векселя уже наверное тогда огласятся. А выслать меня? Я законник, милостивый государь мой, и знаю, что можно и чего нельзя. Вот за шантаж меня можно посадить на скамью подсудимых, но… – и он засмеялся.
Анохов закусил нижнюю губу. Косяков взглянул на него, поправил пенсне и, приподняв фуражку, сказал:
– До свиданья, до вечера! Если я не застану вас здесь с пятьюдесятью рублями в восемь часов, я обращусь к леди, ну а там! – он надел фуражку и, равнодушно посвистывая, медленно пошел от Анохова.
Анохов с тупым отчаяньем посмотрел ему вслед и бессильно опустился на скамью.
Вот откуда ударил гром! Какая‑то темная личность, в руки которой какими‑то темными путями попали эти несчастные векселя.
Анохов ясно увидел, что и он, и Елизавета Борисовна теперь во власти этого господина, что он будет мучить их до своей смерти – какой! – до их смерти, если они сразу не выкупят векселей.
Анохов с яростью ударил тростью о землю.
«К черту все!» – произнес он почти вслух, но тотчас покраснел от этой мысли.
Добро еще боролось с проникавшим в его слабую душу злом. Пусть даже нет более у него любви к этой сумасшедшей женщине, он вечный должник перед нею по долгу чести. Разве он не соучастник? Разве не для него она достала проклятые шесть тысяч, которые выросли до пятнадцати? Разве не он внушил ей эту подлую мысль?
Анохов поспешно встал и пошел к выходу.
Слабоволие и жажда наслаждений! Зачем он встретился с нею?.. Легкая интрига превратилась в крепкую связь, скованную преступлением… Чего бы не дал он, чтобы сгладить прошлое, забыть его!..
Он шел и бешено бил по земле тростью. Так негодяй, попавшийся в воровстве, кается в нем и злится, что пойман и уличен.
Анохов прямо прошел в канцелярию губернатора и занял там деньги, чтобы на неделю успокоить своего врага. «Но больше я не могу. Я не богач, я живу жалованьем и кругом должен, – сказал он сам себе, и у него опять мелькнула мысль: – Уехать, уехать… и как можно дальше!..»
Грузов сидел в конторе Долинина, проверяя реестровую книгу, когда услышал тихий оклик. Подняв голову, он увидел за окном Косякова и, дружески кивнув ему, тотчас встал с места и прошел в столовую, в которой работал Долинин.
– Яков Петрович, – сказал он, – вы мне позволите сейчас уйти? В другой раз я больше…
Долинин махнул рукою.
– Идите, идите. Сегодня, вероятно, и не будет никого. Отберите только повестки, которые разослать надо.
Грузов простился и через несколько минут входил с Косяковым в трактир» Звезда», сохраняя таинственное молчание заговорщика и терпеливо ожидая рассказа Косякова.
Спустя добрый час времени они снова вышли на улицу и направились к своим палестинам, но теперь торжественная молчаливость сменилась веселым оживлением. У Грузова котелок был сбит на затылок, фуражка Косякова набекренилась. Они шли под руку. Косяков бойко выбрасывал ноги, словно сбивал по панели камешки, Грузов высоко подымал, ступая, свои колени, словно давал киселя кому‑то невидимому, идущему впереди него. Оба они изрядно покачивались и, меняясь короткими фразами, заливались веселым смехом.