Но вы посмотрели бы на эту крупную, грудастую, цветущую женщину, которая стоит в дверях и вздыхает: «Ох-х-х-х-х-х, хм-м, м-м-м-м» — и делает всякие другие вещи. В том самом пеньюаре, о котором она говорила. А вообще-то о нем едва ли стоило говорить. Кстати, он был такого же цвета, как и ее кожа. То есть сквозь ткань видна была ее кожа такого же цвета. Женщина сказала, что выскочила из кровати и накинула пеньюар, а значит, она лежала обнаженной. Хотя я не понимаю, почему это кто-то мог назвать «обнаженной». Она никогда не казалась мне чересчур обнаженной.
Вот такие мысли крутились в моей голове. Все время, пока мы шли в гостиную. Она постучала по стулу, давая мне знать, что я могу сесть на него, а сама прошла к длинному низкому дивану, на котором лежали по меньшей мере с дюжину покрытых атласом подушек всех цветов радуги. Она не села на него, а развалилась, словно Клеопатра перед Антонием. Когда она вытянула ноги, удобно устроив их на подушках, расправила свою кожу — то есть пеньюар цвета ее кожи, — откинулась назад, устроилась поудобнее, то сказала:
— Я не могла бы переодеться во что-нибудь более подходящее хозяйке дома, если у вас есть время?
— Беби, у меня не найдется столько времени, — охладил ее пыл я.
— Ну ладно, хэлло. Зачем вы хотели меня видеть, мистер Скотт? — спросила она.
— Шелл.
— Вы хотели видеть меня по поводу Шелла?
— Шелл — это я.
— Вы хотите видеть меня по поводу вас самих? — удивилась красотка.
— Ух. Не думал об этом до того, как пришел сюда. Я хотел видеть вас по поводу кого-то еще, — пояснил я.
— Кого-то другого? Что это значит, мистер Скотт?
— Шелл. Это мое имя. Зовите меня Шелл.
— Очень хорошо, Шелл, — повторила женщина.
Так мы и сидели. Секунды уходили. Время — драгоценное время — проходило. Иногда бывает трудно перейти прямо к делу. И вы должны это понять, верно? Я подвинул свой стул поближе к дивану, похожему на барку Антония, на которой плыла Клеопатра. Я мог себе представить, как ветер играет ее волосами. Темнокожие рабы налегают на коричневые весла. Девушки танцуют и разбрасывают вокруг розовые лепестки. Вы даже будете удивлены, узнав, что я себе это представил. А секунды все летели.
— О, я вспомнила, — сказала Вивиан.
— Что, черт побери, вы можете вспомнить? Я только что об этом думал.
— Что вы только что сказали. Вы сказали, что хотите видеть меня, чтобы поговорить о ком-то еще. Вы не можете вспомнить?
— Немного погодя, — пробормотал я.
— Ну ладно, тогда поговорим о чем-нибудь другом. Так вот. Почему я легла вздремнуть — обычно я так не делаю, — но сегодня во второй половине дня здесь была такая суматоха, выстрелы, пули, мужчину убили практически у моей двери. Вы что-нибудь об этом слышали?
— Я был… одним из тех, кто первым узнал об этом.
— Ну, не ужасно ли это? Это против законов Беверли-Хиллз.
— Ну конечно, — согласился я. — Я так понимаю, вы не выглядывали наружу, чтобы увидеть все это возбуждение, людей, кровь… и все такое.
— О боже, конечно нет! — воскликнула женщина. — Я не люблю смотреть на подобные вещи.
— Вы, дорогая, правы.
— Но я слышала все от моей соседки. Один ужасный мужчина убил другого ужасного мужчину. Он стоял над ним и с диким видом стрелял в него.
— Пыхтел, сопел и вытаскивал пучки волос из его ушей, — зловеще добавил я.
— Об этом я не слышала, — проговорила Вивиан.
— Дайте вашей соседке немного больше времени, — посоветовал я.
— Она играла в бридж. И этот ужасный человек…
— Не говорите мне о нем, — изобразил я страх на своем лице. — На вашем месте я бы изменил позу…
— Но мне здесь так удобно. Почему бы вам не поменять место и не прийти сюда?
Я чуть не сделал это. Вскочил на ноги со словами «Почему же нет?» на губах, но внутренний голос повторял мне вновь и вновь: «Ты что, спятил?»
— Одну минутку, — сказал я.
Я пересек комнату, отыскал окно и открыл его. Высунул голову наружу и вдохнул свежего воздуха. Мне показалось, что она наполнила комнату эфиром или ароматом духов «Ночное безумие». Или чем-то другим, также опьяняющим, но, скорее всего, эфиром. Это была одна из тех комнат, где легко потерять рассудок. Эти мысли прорастали в моей голове, словно редкая сорная трава. И я понял, что лучше всего вернуться к прежнему положению, поэтому отошел от окна, прошел к своему стулу, отодвинул его по ковру туда, где он стоял прежде, и сел. И тот же голос сказал мне: «Да, ты и на самом деле сумасшедший».
— Мисс Вирджин, — начал я и запнулся. — Я так и должен называть вас — «мисс Вирджин»?
— И не пытайтесь.
— Что — не пытаться?
— Называть меня мисс Вирджин.
— О'кей, Вивиан — Шелл.
Все начиналось снова. Я тряс головой так, что мои зубы начали стучать. А может быть, это были не зубы, а еще что-то. А Вивиан была спокойна. С этим надо кончать. Надо поторапливаться и приниматься за дело. Жизнь — это реальная и серьезная вещь, мы не должны тратить ее попусту, как сейчас.
— Мы напрасно теряем время, — сказал я.
— Теряем — что? И что значит — теряем? Нам еще вообще нечего терять, — проговорила она.
— Давайте бросим все это, Вивиан. Мы можем так сойти с ума. Рехнуться. Потерять свои шарики. А теперь слушайте внимательно. Я — Шелл Скотт и…
— Я это знаю. А вы мне снова говорите, — перебила женщина.
— Вы можете помолчать, ах, Вивиан. Послушайте меня хоть минутку, а? Я частный детектив. Работаю по этому делу. И мне сейчас…
Да, вещи не сразу становятся на свое место, но постепенно наш разговор стал почти понятным. И мы начали потихоньку продвигаться вперед.
Когда я стал говорить о моем присутствии на месте этим утром, воспоминание о Наташиной смерти опечалило ее, и я смог обсудить с ней обстоятельства дела. Она не имела и малейшего понятия, кто и почему мог убить Наташу, и сказала, что ей вообще трудно представить, что девушка на самом деле мертва.
— Да нет, она мертва, это определенно, — сказал я наконец. — И это сделал хладнокровный убийца.
Я был в некоторой нерешительности. Я не хотел раскрывать все карты относительно предполагаемого шантажа Финли Пайка. Естественно, Уэверли был заинтересован, чтобы я как можно дольше скрывал это. Но если Вивиан знает что-нибудь об этом, я обязан раскопать все, прежде чем она снова сядет на своего любимого конька.
Поэтому я спросил:
— Вы говорили с Наташей сегодня утром на съемках?
Она кивнула.
— Не упоминала ли она о своих неприятностях?
— А что за неприятности?
— Ну… — Я снова поколебался, а потом все-таки сказал: — Она говорила вам, что кто-то пытался шантажировать ее?
Массивная красотка откинулась на подушки и посидела так некоторое время, что, очевидно, было ей необходимо, чтобы поддерживать разговор в нужном русле, и ответила:
— Боже, нет. А что, кто-то был?
— На самом деле я не очень уверен. Давайте лучше так: она рассказывала вам о здоровом, угрюмом типе, наполовину лысом, неуклюжем, который расстроил ее?
Она посмотрела налево, поверх моего плеча, и спросила:
— А как он все-таки выглядел?
Я повторил описание, которое передал мне Уэверли, прибавив детали из своих личных наблюдений. Она ответила:
— Нет, это мне ничего не говорит, Шелл. Наташа ни о ком не говорила. Тем более о таком, как этот. О, она казалась возбужденной и нервной, но я подумала, что это оттого, что она готовилась к тому самому «танцу смерти», и…
Вивиан продолжала говорить, но я немного отвлекся. Это был целый поток слов, который лился из ее уст, не иссякая. Но когда я описал этого сборщика, что-то произошло. Возникла реакция, которую я не ожидал и не мог понять.
Она сказала: «Это мне ничего не говорит»
Может быть и так, и все же что-то здесь было.
А она все говорила:
— …конечно, пришлось на время приостановить съемки. Бедный Джерри, он потерял все эти деньги, когда я болела, а теперь еще и эта ужасная вещь. Конечно, Наташа закончила свою последнюю сцену. Кроме казни, когда они рубят ей голову. Но для этого можно использовать дублера. Однако Джерри будет так расстроен. Не столько из-за денег, сколько из-за Нат. Они были очень близки в последние недели. Вы, конечно, знаете. Правда, он женат, но он не из тех, кто помнит слова «пока смерть не разлучит…».