Адъютант тихо вышел, закрыл за собой дверь и, отвечая на немой вопрос полковника, сказал:
– Похоже, надолго, товарищ полковник. Там наш генерал Лермонтова защищает от этого бугая. – И, увидев, как челюсть полковника медленно ползет вниз, серьезно добавил: – И Александра Сергеевича Пушкина – тоже...
Тройку исправили на пятерку, и Сашу зачислили в училище. Тем более что он успел рассказать начальнику училища, что является серебряным призером юношеского чемпионата России по самбо в полутяжелом весе, кандидатом в мастера спорта по спортивной гимнастике, а потом, по предложению восхищенного генерала, одолел его в армреслинге – сначала правой, а потом и левой.
...Учился Фомин блестяще, преуспел во всех военных дисциплинах и был лучшим спортсменом на курсе. Он бредил армией и настоящей войной. Однажды, приехав на один день в Москву, он всерьез поссорился с отцом, когда тот сказал ему:
– Что ты так рвешься на эту войну, сынок? Выучись, послужи, наберись опыта, – успеешь еще в этот Афган! Мы там застряли надолго!
Саша сумрачно глянул на отца и произнес:
– Папа Дима! Не говори со мной так, пожалуйста! Никогда! У меня щеки горят от того, что это говоришь ты – генерал Игнатов.
– Щеки горят! – взорвался Игнатов. – Что ты знаешь про войну?! Кровь, смрад, грязь и растревоженная совесть – вот что такое война! Любая!!! Даже самая справедливая!!! Потому что приходится убивать людей!!!
Саша ничего не ответил. Он резко повернулся и вышел из комнаты.
После этого разговора наступила долгая размолвка, которую так и не удалось преодолеть. Саша больше в Москву не приезжал, по телефону общался очень сдержанно, и преимущественно с матерью.
Через месяц после окончания училища, где Саша проучился четыре года, он сообщил, что уезжает в длительную командировку.
Игнатову не составило труда узнать, что сын вот уже полгода как проходил спецподготовку для выполнения особо сложных боевых операций в условиях горной местности. В число спецдисциплин входили альпинизм и скалолазание, использование парапланов и дельтапланов, тренировки на выживание в условиях низких температур и ведение боевых действий в составе небольших диверсионных групп.
Получив эту информацию, Игнатов провел бессонную ночь. Нина плакала. А он скрипел зубами и не знал, как правильно поступить. Одного его звонка хватило бы, чтобы Саша остался служить где-нибудь в Союзе. Несмотря на то что они носили разные фамилии, многие высшие чины Генштаба и командования ВДВ, разумеется, знали, что Александр Фомин – приемный сын влиятельного чекиста.
Но понимал он и то, что Саша ему этого не простит никогда.
Утром за завтраком, глядя в почерневшее лицо жены, он твердо сказал:
– Нина! Я никуда звонить не буду! Думаю, ты знаешь почему! Сейчас поеду на службу и попрошу, чтобы меня на денек отпустили в Рязань. Прямо сегодня. Собирайся! – Игнатов прижал к себе жену и повторил: – Собирайся! Надо, чтобы парень ушел на войну, зная, что мать с отцом считают его поступок правильным. Он мужчина и офицер!
...Беда приключилась с Сашей через полгода после того, как он оказался в шестнадцатой армии, воевавшей в Афганистане. Лейтенант Фомин возглавлял спецгруппу, прикрывавшую прохождение через горный перевал колонны боевой техники. За час до появления колонны они вышли на вершину горного хребта, доминировавшего над перевалом. Заняли позицию, которая позволяла сверху хорошо просматривать дорогу и подступы к ней.
Позиция – лучше не бывает. Кто ее занял, тот и владеет дорогой вместе с перевалом...
Моджахедов бойцы Фомина обнаружили задолго до приближения их к расстоянию прицельного автоматного выстрела. Фомин передал по рации, что принимает бой, попросил ускорить продвижение колонны и вызвал на подмогу вертолеты.
С первой минуты стало ясно, что помощь придет не скоро. Добраться к месту боя можно было только так же, как это сделала группа Фомина, то есть по крутым горным склонам и, по сути, по единственному маршруту. А вертолеты, появись они в разгар боя, стали бы отличной мишенью.
Фомин приказал бойцам беречь патроны, бить короткими очередями и только наверняка. А главное – обеспечить безопасность рации.
Но первый же минометный залп перечеркнул его планы: прямым попаданием накрыло радиста. Группа осталась без связи.
Через тридцать минут бешеного боя склон был усеян телами нападавших, а вместе с Фоминым в живых осталось человек десять. К этому моменту он убедился, что боевая задача выполнена – колонна перевал миновала. Понимая, что следующие полчаса боя будут последними, лейтенант Фомин – неполных двадцати двух лет от роду – принял решение пробиваться вниз и поднял бойцов в атаку.
...Только тот, кто хотя бы раз в жизни побывал в настоящем бою, знает, что это значит, когда люди встают в полный рост. Поднявшись навстречу ураганному огню, они уже находятся по ту сторону страха. Они уже мысленно себя похоронили, попрощались с близкими, перечеркнули свое будущее и поэтому уже ничего не боятся!
Даже стрелять в таких людей небезопасно. Особенно в упор! Если промахнешься – гибель неминуема...
Фомин первым прыгнул вниз, дважды перевернулся через голову и, коснувшись ногами земли, резко кинул тело вправо. Этого нехитрого маневра хватило, чтобы две очереди легли ровно туда, где он находился на долю секунды раньше.
Еще один прыжок вниз, снова кувырок, и снова резкая смена направления движения. Опять очередь пробила его след в каменистом грунте. И в ту же секунду Фомин ласточкой бросился на молодого бородатого моджахеда, оказавшегося на его пути. Выстрелить тот не успел, хотя держал автомат в боевом положении. Фомин в прыжке перебил ему ударом пальца сонную артерию, и, прикрываясь телом противника, еще метров десять скользил вниз, стараясь добраться до спасительной лощинки, где можно было пару секунд бежать под прикрытием невысокой каменной стенки.
Краем глаза он видел, как рядом, разрывая рот в яростном вопле, летят его бойцы. Одни падали и не поднимались. Другие скатывались вниз, отплевываясь кровью и огнем.
Саша не чувствовал страха. Для страха в сердце не осталось места.
Р-р-раз! – срезал короткой очередью противника слева.
Р-р-раз! – ушел от огня и достал в прыжке здоровенного, наголо стриженного парня, почему-то отбросившего карабин и вытащившего из-за пояса нож. Саша видел, что, как в замедленной съемке, с духа слетела круглая плоская шапка.
Именно здесь Фомин потерял на секунду больше, чем требовала контратака. Он нажал на спусковой крючок автомата в прыжке, но затвор звонко щелкнул, давая понять – рожок пуст.
Фомин успел удивиться: как же так, ведь ставил полный? Ушел от выброшенной руки, взял ее на излом и всем весом крутанул тяжелого противника. Кость хрустнула, и он вышел из схватки, намереваясь сделать еще прыжок. В эту секунду ему плеснуло белым огнем прямо в лицо. Взрыва он не услышал. Почувствовал только, как взлетел над землей, не осознавая до конца, то ли он сам прыгнул вперед, то ли какая-то сила швырнула его сначала вверх, а потом с размаху бросила на землю. Причем мощное тело лейтенанта грохнулось на камни с такой яростью, что, казалось, уже одного этого достаточно, чтобы у него ни одной косточки не осталось целой, а душа тут же вылетела вон...
Но случилось чудо: фосфорный РС[10], взорвавшийся вблизи от Фомина, сжег ему кожу на лице, начисто лишил бровей, ресниц и прочей растительности, контузил, но рассыпал свои смертоносные осколки по таким немыслимым траекториям, что ни один из них Фомина не задел.
...Очнулся он в лагере моджахедов в крохотной нише в скале, заблокированной огромным камнем. Было сумрачно и сыро. В небольшую щель сверху был виден кусочек синего неба, который как бы срезался серым тяжелым камнем.
...Кормили раз в день – давали лепешку и миску воды. Обгоревшее лицо он смазывал собственной мочой. Помогало... Через неделю Фомин почувствовал, что вокруг него закрутилась какая-то карусель. Его отмыли, дали мазь, которая стала быстро заживлять ожоги, а вскоре посадили в раздолбанный Land Rover и куда-то повезли.