В полном молчании все потянулись на улицу за здорожем. Казя – последняя.
Мертвые не падают в обмороки, но Казя была недалека от потери сознания, когда увидела тетю Таню. Та сидела, точнее, тонула в мягком кожаном кресле, и легкое одеяло нежно-сиреневого оттенка прикрывало ее живот. Одна нога висела плетью из-под одеяла, не доставая до пола. Вторая нога… Ох. Вторая нога лежала отдельно, на клеенке, расстеленной неподалеку. И она лежала там не целиком, а нарезанная, как колбаса или огурец, но не тонко, а кусками. Крови не было. Нога на клеенке была грязно-синего цвета, а на срезах – грязно-зеленая.
Глаза тети Тани были закрыты.
Склеп, Игнат и Маня остались у входа, едва переступив порог. Казя предпочла задержаться в дверном проеме, схватившись за косяк.
Фёдр приблизился.
– Таня, – сказал Фёдр. – Танечка… Танюша-а!
Та не отреагировала. Фёдр приподнял край одеяла. Что он под ним увидел, неизвестно, но, вернув одеяло на место, сказал:
– Я вызываю санитаров. Немедленно.
Никто не возражал. Только Склеп Иванович головой покачал, песенку напел:
– Бежит по полю санитарка, звать Тамарка…
Вздохнул и поник.
Казя помнила эту песенку с детства. Очень старая песенка, когда-то она казалась ей забавной.
– И еще, – добавил Фёдр. – Сейчас вы все разойдетесь по своим могилам. И не будете высовываться из них до тех пор, пока я сам лично к вам не явлюсь и не сообщу новости.
Никто не пикнул.
– И еще, – продолжил Фёдр. – У санитаров может возникнуть вопрос, отчего мы раньше их не вызвали. Так вот. Таня и раньше могла месяцами сидеть одна. Видели мы ее редко. В гости к ней не ходили. Ничего не знали. Зашли вот только что, увидели, и сразу сообщили. Всем ясно?
Всем было яснее некуда.
– Тогда марш по могилам.
Глава 10
Кафе «Казя и Кузя»
Спотыкаясь и едва различая дорогу, Казя брела к своему кубу, то есть к своей могиле. Всё вокруг расплывалось и накладывалось на жуткую картину тети-Таниной ноги, – Казя плакала. В трансе она добралась до мостика и, только переходя его, сообразила, что попасть к себе «домой» не сможет, ведь куб герметичен и у него нет ни окон, ни дверей. Про способ «топ-топ, хочу в свой гроб» она, честно, забыла. «Что делать, что делать? – запаниковала Казя. – Сейчас санитары явятся, а тут я. Загребут еще заодно с теть Таней!»
Она развернулась и бросилась назад. Если не можешь попасть в свою могилу, надо спрятаться в чужой. К Склепу и Игнату она идти не хотела, к Мане тем более. Лекс ее точно принял бы, но занимается ли он дома? А вдруг он учится у Стаси, в универе или еще где? Решение нашлось само и оказалось таким очевидным, что…
Казя вбежала в разваливающийся зыбкий дом, в тот, в котором совсем недавно они так тихо и мирно пили кофе. Вбежала и дверь за собой захлопнула. И выдохнула облегченно:
– Фух, успела до санитаров! И Фёдра не подвела, и в больницу не попаду. И вообще, отсюда есть подземный ход в мой куб.
На всякий случай Казя и ставни на окнах прикрыла. Теперь ни один санитар не догадается сюда заглянуть! А значит, можно не спешить к себе в могилу. Убрать посуду со стола, привести всё в порядок. А потом да, потом к себе. Как обещала.
Сказано – сделано. Кассимира собрала чашки, снесла на кухню, вымыла, как могла (средств для мытья посуды не было никаких, поливать пришлось из кувшина, одной рукой льешь, второй кое-как моешь, неудобно). Взяла высохшего зайца и собралась уже идти к себе, но отчего-то не пошла. Признаться себе в том, что ей ужасно хочется хоть одним глазком посмотреть на этих страшных санитаров, Кассимира не могла, поэтому она нашла другое оправдание своей задержки. Она сказала зайцу:
– Знаешь, неизвестно же, сколько времени мне придется торчать в своей могиле. Вряд ли я умру с голоду, поскольку и так уже умерла. Но запастись провиантом на случай долгой осады точно имеет смысл. Да?
Заяц Кузя не возражал.
Казя засучила рукава и принялась готовить. Разваливающаяся на части тетя Таня не выходила у нее из головы, а воображение рисовало жуткого вида санитаров в виде двухметровых детин-мясников в окровавленных белых халатах.
– А может, они не такие! – сама себя уговаривала-утешала Казя. – Может, они вообще – женщины или девушки, добрые и ласковые?
Поверить в доброту существ, уволакивающих остатки бедной Тани в больницу, из которой нет выхода, было практически невозможно. В голове Кази крутилась та дурацкая песенка из детства, о которой напомнил Склеп: «Бежит по полю санитарка, звать Тамарка. В больших кирзовых сапогах, на босу ногу, да оба левых…»