— "Четвёртая запись. Пятое декабря семь тысяч пятьсот девятнадцатого года. Вечер. По левому берегу не прорваться, как впрочем, и по правому. С запада подошли регулярные войска ящеров, не менее трёх тысяч клановых дружинников. Поэтому, не имея возможности вырваться на равнину или взять лошадей с собой, сами своими руками забили всех строевых лошадей. Амазонки плакали. Тяжёлое зрелище.
Погрузившись на свои плоскодонки, двинулись через озеро на север, в сторону вытекающей там из озера большой реки и заросшей камышом низины, где нас фактически невозможно найти. Найти — невозможно, а вот сжечь — легко. Да ладно, разберёмся. Хоть одну ночь, да время выиграем".
Ночной переход через озеро с перехлёстывающими через низкие борта перегруженных лодок стылыми, холодными водами озера, запомнился Сидору на всю жизнь. А потом целый день судорожных бестолковых метаний по заросшим камышом узким мелководным протокам, что представляла собой вытекающая из Плещеева озера река Нерль. И мифическое озеро Сом с высокими лесистыми островами, где первоначально планировали сделать временную стоянку, которое они так и не нашли, проскочив где-то в камышах. И судорожное бегство от огня на второй день, когда ящеры, поняв что потеряли людей и, не утруждая себя их поиском, запалили камыши.
И тысячи и тысячи сгорающих заживо животных: кабаны, бобры, выдры и прочая живность, нашедшая на зиму приют в камышах этой низины. Ничто не остановило ящеров, взбешённых, что у них из-под носа выскользнули беглецы. И задержись они хоть на миг, остановись хоть раз на одну ночёвку или дневную стоянку, будь хоть раз ветер в их сторону, так бы они все там и остались в пламени горящих камышей болотистых плавней реки Нерли и Сомова озера.
Как они выбирались на высокий берег сквозь топкое мелководье с перегруженными плоскодонками, которые приходилось, чуть ли не на собственных плечах вытаскивать из камышей, как судорожно быстро ставили взятые с собой лодки на колёса, как ставили паруса и приспосабливались к передвижению по земле на столь странных, непривычных конструкциях — отдельная песня.
Об этом, и вспоминать то не хотелось. Настолько всё было судорожно, торопливо и бестолково. Времени на раскачку не было, опыта подобного не было. Людей было больше, чем первоначально планировалось. Много раненых, требующих внимания. И едва только последний парус занял положенное ему место на последней установленной мачте, весь отряд немедленно двинулся в путь. С юга и севера уже подходили дружины ящеров, идущие навстречу друг другу вдоль высокого берега реки. И встречаться с жаждущими мести подгорными людоедами желания ни малейшего не было.
Вот где плоскодонки каретного мастера показали себя в высшей степени прекрасным изобретением. Лёгкие, вёрткие, при малейшей ошибке опрокидываемые неудачным манёвром набок, тем не менее, они спасли всех.
Клещи захлопнулись у них за спиной. И пока ящеры в плавнях разбирались, куда делся отряд барона, тот опять показал высшую прыть.
"Пешему не догнать конного. А уж того, кто не хочет, чтобы его догнали, тем более. А уж лодью под парусом, даже не на воде, а по суше — нечего и думать" — мудрость, въевшаяся с того дня в подкорку каждого, кто был там тогда. И то, что сам Сидор запомнил на всю жизнь.
Не останавливаясь и не отвлекаясь на многочисленные попадавшиеся им по дороге беззащитные деревеньки ящеров, погромыхивая на колдобинах расшатанными вдрыск корпусами плоскодонок, за неделю преодолев триста вёрст безлесной, полностью распаханной равнины и сбив по пути несколько жидких заслонов пограничников, вечером седьмого дня отряд барона де Вехтора был на правом берегу Чёрной речки.
Здесь в верховьях реки она не так ещё была широка, как в низовьях. И здесь, в широкой излучине противоположного, левого берега реки, на высоком насыпном холме стоял форпост экспансии подгорных людоедов — Сатино-Татарское. Бывшая ставка одного из многочисленных ханов Поречной орды, а ныне — неприступный ледяной форпост ящеров на Левобережье. Город их славы и ледяная крепость, блестящие валы которой скрывали за невысоким частоколом неизвестный по численности гарнизон людоедов.
И под стенами его до сих пор стояло и неизвестно чего ждало полутора тысячное рыцарское войско с огромным, занимавшим чуть ли не половину их лагеря обозом, значительно увеличившимся за последние месяцы за счёт новоприбывших. Полторы тысячи прекрасно вооружённых и готовых к бою бойцов, за прошедшее время и пальцем о палец не ударивших для взятия Сатино-Татарского.
— "Переправа, переправа, берег левый, берег правый…".
Навязчивая строчка полузабытых стихов одного из земных поэтов, имени, которого Сидор, как ни пытался так и не сумел вспомнить, навязчиво крутилась у него в голове, пока усталые, падающие с ног егеря с амазонками на глазах у высыпавших на валы крепости подгорных ящеров переправлялись через реку Чёрную.
— "Это удачно, однако мы вышли, — мысленно похвалил Сидор сам себя.
Поскольку это была именно его идея, взять чуть-чуть к югу от первоначального направления драпа обратно домой, то можно было себя хоть немного похвалить. А то в последнее время внутренняя самооценка его что-то сильно упала.
Пока прорывались от Плещеева озера к Чёрной речке, сидя в лодке, было у него время для первоначальной оценки итогов их похода, и выводы, к которым он пришёл, крайне его расстроили. Четыреста двадцать три сожжённые деревеньки и двадцать тысяч побитых ящеров — жалкие итоги всего похода. Более чем жалкие.
Потому как деревеньки те — слова доброго не стоят. В лучшем случае две, три полуземлянки в одном месте, соединённые подземными ходами. Значительно реже — куст из пяти, шести полуземлянок. А то, по большей части вообще — одна, две простые норы в откосе одного из многочисленных оврагов, где и брать то нечего. Столб центральный опорный арканом зацепил, выдернул — вот тебе и всю нору завалил, устроив братскую могилу для прежних обитателей.
И это, лишь в том случае, если их там, на месте поймали. А по большей части, так большинство разбежалось. Да и пойди их вообще найди, норы эти. Нищета, да убогость — жалкое зрелище.
Хотя, будь у них времени побольше, побольше опыта набегов, не торопись они так, бегом-бегом, то даже при отсутствии опытов карателей, результат мог бы быть значительно выше.
Так что, как ни крути, а те жалкие двадцать тысяч побитых стариков с бабами и детьми — это слишком мало для такого тяжёлого их рейда по внутренним землям подгорных. Несообразно по затраченным усилиям. Должно было быть больше, много больше. И не стариков с бабами, а крепких взрослых ящеров. Тех, кто собственно и доставляет им беспокойство на озёрах. Да вот, опыта набегов ни егерям, ни амазонкам явно не хватило. Большинство ящеров просто сбежало.
Ах, да, ещё в плюс можно занести сожжённый город Луганск со всеми их хлебными запасами и жителями.
Только вот жителей там, оказалось, дай Бог, если десятая часть от того, что должно было быть. Что, безусловно, говорит о том, что основная часть населения опять успела сбежать из города, а им досталась лишь самая жалкая, маргинальная часть. Те, кого было самим ящерам не жалко, но кто достаточно эффективно справился со своей ролью — задержать в городе войско людей до подхода клановых дружин.
— "И задержали", — мрачно, снова раздражаясь от собственной тупости, констатировал Сидор.
Гибель шести сотен великолепных строевых лошадей до сих пор тяжёлым камнем лежала у него на сердце. Никак не мог он себе простить, что в первый же день после занятия Луганска не выгнал увлёкшихся грабежом стольного города амазонок обратно в поле, где пешие дружины ящеров при всём их желании никогда бы не смогли поймать вёртких конных всадниц. Как бы славно они там порезвились.
Так что то, что окрестности озера остались практически не разорёнными, тоже тяжёлым грузом лежало у него на душе.