— "Вторая запись в дневнике. Со времени последней записи прошло три дня. Сегодня — вечер двадцать восьмого ноября семь тысяч пятьсот девятнадцатого года. Прошли, наверное, вёрст шестьдесят.
Два прошедших дня — наверное, самое спокойное время из всех прошедших дней. Почему-то мне так кажется.
Правда, некоторые в таких случаях всегда добавляют: "Когда кажется — креститься надо". И крепкое такое подозрение, что это действительно так и есть.
Вспоминать прошедшие дни охоты большой не было. Да и что вспоминать-то. Как с матом вытаскивал регулярно тонущее в болотных окнах снаряжение: тюки, вьюки, ящики с пульками и снарядами к мортире, мешки с продовольствием?
Трудно представить себе, что может быть что-либо ещё хуже.
Особенно, мало удовольствия вспоминать, как на своих плечах вытаскивал из очередной водяной ямы собственный броневик, который, как оказалось, только на твёрдом грунте был лёгким и вёртким. А вот тут, в этих жутких дебрях чернолесья и болот, вдруг превратился в страшно неповоротливое, тяжеленное чудовище, собрав на свою броню только за первый день, наверное, весь запас матерных слов.
И отнюдь не одного меня с экипажем, но ещё и двух десятков приданных нам в помощь егерей. Потому как, страшно вымотанные в первый же день лошади, сами уже тащить по этой хляби подобную тяжесть больше не могли".
На этом запись опять обрывалась. Ни сил, ни желания писать дальше у автора не было.
Рухнув пластом вечером третьего дня на какой-то кажущейся сухой кочке, рядом со своим броневиком, Сидор мог лишь утешаться мыслью, что экипажу мортирной конеходки досталось ещё круче. Всё то же самое что и у них, плюс ещё и сама мортира — более чем стопудовая тяжеленная дура, с которой ни под каким видом не желал расставаться Корней.
Два пулемётных броневика и конеходная пневматическая мортира — всё, что они могли с собой взять, без опасения резко ослабить оставляемые на озёрах дружины. И с чем, они оба прекрасно знали, с самого начала придётся страшно тяжело возиться, в этих, совершенно не пригодных для перемещения по болотам повозкам.
Была у них с Корнеем мысль отправить броневики и мортиру по нормальным дорогам дальним, круговым путём под стены Сатино, где намечалось их основное применение при штурме. И не тащить с собой по болотам.
Только вот потом, они довольно быстро пришли к консенсусу, что без пулемётов с мортирой обойтись в стычках на равнине с вооружённым ящером не получится. Не было у них решающего перевеса над дружинами людоедов. Ни в чём не было.
И пренебрегать столь совершенным оружием, аналогов которому в этом крае ни у кого не было, с их стороны было бы верхом глупости. Что, собственно и решило вопрос.
Поэтому, ограничились тем, что под стены Сатино послали только одну пушку, из тех, что когда-то притащил с Правого берега Димон, со всем запасом снарядов, ровно десять штук, что у них ещё остались с прошлых времён.
Хорошо ещё что хоть с мало-мальски обученным орудийным расчётом. Хотя, чему они могли толком обучиться, когда за всё это время никто из них ни разу так и не выстрелил из орудия. Дорого, страшно дорог тратить дорогущие снаряды на обучение. Вот и решили, заодно воспользоваться удобным случаем, и проверить чему парни там выучились.
А свои броневики и пневматическую мортиру взяли с собой. На всякий случай.
Только вот, кто б только знал, как же тяжело тащить на своём хребте по этой хляби эту тяжесть.
Лёжа без сил на "сухой" постепенно проваливающейся и напитывающейся влагой болотной кочке, Сидор думал же совсем о другом: "Как так могло получиться, что он, вроде бы трезвый, способный логически мыслить человек, поддался на уговоры Беллы? Почему он сам, собственной волей сунул свою дурную голову крокодилу в пасть"? И никак он не мог понять одного простого вопроса: "Зачем"? Зачем он сам сунулся сюда, в эти страшные болота, чернолесье и к этим ящерам? Логики в его поведении не было ни на грош.
— "Вот что любовь с нормальным прежде человеком делает, — обречённо думал он. — Знаешь, что делаешь глупость, а всё одно делаешь. И никуда ты не денешься. Попала белка в колесо, пищи, а тащи. Лубоф-ф".
Нравится, не нравится, только вот теперь поздно было задаваться тем самым извечным вопросом: "Кто виноват и, что делать". Всё дальнейшее от него уже не зависело. Раз запущенная машина войны исправно завертела свои, ещё не смазанные густой красной кровью шестерёнки. И что по большей части будет она ящеровой, утешало мало. В это хотелось верить, но так ранее никогда не бывало. Не только ящеровой, и людской крови — тоже хватит.