— Равняйсь! Смир-р-рно!..
Болотный солдат Харальд Пейпер, начальник штаба Германского сопротивления, стоял в зеленом строю — один из многих, неотличимый, впаянный в ряды. Идеально чистый мундир (за этим следили особо), фуражка, сдвинутая чуть назад, к стриженому затылку, тяжелые ботинки без шнурков, лопата на плече.
Утро, развод на работы, привычный напутственный лай дежурного «фюрера».
— Внимание! Внимание!..
Сын колдуна не слушал, помня начальственную мудрость до буквы, словно заклинание из книги «Корактор». Запрещалось абсолютно все, за любое нарушение полагалась…
— Экзекуция!.. Повторяю! Эк-зе-ку-ция!..
Этим хмурым ноябрьским утром «фюрер» лаял особенно громко и зло. То ли с похмелья, то ли в карты проиграл. В охране Бергермора служили худшие из СС, подонки, сами чудом не угодившие в зеленый строй. А вот заключенных подбирали особых. Дахау начинал с мюнхенских бездомных и попавшихся на мелком воровстве цыган — задумка очень неглупая, добрые немцы ничуть против такого не возражали. Сюда же, в самое сердце болот, отправляли настоящих врагов — «красный» рабочий актив и «черных» гвардейцев Штрассера. Потому и охрана лютовала в меру. Бойцы Красного и Черного фронтов могли ответить…
— Петь в строю категорически запрещено! Повторяю…
Пейпер не удержался, хмыкнул и, понадеявшись, что стоящий рядом «эсэсман» не заметит, легко толкнул локтем соседа по строю. Каждое утро — одно и то же, причем с совершенно предсказуемым результатом. Сосед понял, еле заметно кивнув, но и «эсэсман», плечистый курносый детина, был начеку. Нахмурился грозно — и внезапно подмигнул.
— Шаго-о-ом марш!..
Подошвы ударили в холодную серую землю, колыхнулись ряды лопат. Солдат болотных рота, с лопатами в болота — идем!..
— Раз-два, раз-два, равнение держать!..
Харальд Пейпер, бывший гауптштурмфюрер СС, бывший «старый боец» с золотым партийным значком, бывший сотрудник «стапо», бывший югенбудовец, бывший, бывший, бывший — был совершенно спокоен. Ингрид, товарищ Вальтер Эйгер, на свободе, действует — как и те, неизвестные, кто за эти недели успел примкнуть к Германскому сопротивлению. О них уже писали, сообщали в новостях, шептались по баракам и по курилкам охраны. Значит, не зря!
— Раз-два, раз-два!..
Харальд поглядел на соседа. Пора? Тот еле заметно двинул подбородком. Пора! И тут же резкий удар в бок. Бдительный охранник увидел и… нетерпеливо дернул рукой, отсчитывая такт. Раз-два!..
…Три-четыре!
Все сразу, слаженно, в единый мощный голос. Спелись! Колонна загустела, слилась воедино, наполняясь самой опасной силой — силой последнего отчаяния, когда даже страх смерти — позади. Раз-два, раз-два!.. Три-четыре!..
Шагавший во главе строя «фюрер» делал вид, что ничего не слышит. А может, и сам пел. «Эсэсманы» Бергермора всерьез обижались, когда кто-нибудь называл «Болотных солдат» песней заключенных. Теперь это их песня тоже! Запрещай, не запрещай… Козел (гори он в Преисподней!) требовал закрыть строптивый концлагерь, но где-то на самом-самом верху не решились. Пусть уж лучше поют!
Болотный солдат Харальд Пейпер начинал очередной круг своего личного Ада. День за днем, неделя за неделей, без праздников и выходных. Подъем в сером сумраке, чистка зеленых мундиров (не дай господь, пятнышко!), построение, марш на болото, мокрый торф, на обед — вареная брюква. Он здесь — навсегда, во всяком случае, так решил трибунал. Судили не за подполье, не за взорванную Рейхсканцелярию, даже не за позабытого всеми Хуппенкотена — за дезертирство. Но и этого вполне хватило. Навечно, как у Данте в книге первой!
Сын колдуна, поймав зрачками красную закатную Луну, оскалился по-волчьи. Навечно? Еще поглядим!
— Раз-два, раз-два!..