После полудня пошел мелкий дождь, вновь завыл ветер, срывая верхушки сосен, но в четвертом измерении — глубокой щели, рассекшей каменный панцирь башни, было тихо и сухо. Мари-Апрель принесла два одеяла, а запасливый Кейдж извлек из глубин чемодана чудо начала века — спиртовую горелку фирмы New York coppersmith, память о далеком Сен-Пьере. Бледно-синее пламя, высветив неровный круг, сгустило тени, но даже мрак казался теплым и уютным. Девушка достала знакомую флягу, а репортер — бутылку сливовой наливки от мадам Кабис.
Пока не пили, увлеклись разговором.
— Я ничего не понимаю в истории, Мари. И теологии не знаю, и в политических партиях путаюсь. Но если чего плохо, сразу чувствую. В Авалане — хуже некуда. То, что я ночью видел… Допустим, и вправду призрак, хоть и не очень я в них верю. Но почему все думают, что графиня их пугать приходит? А если ей там плохо, она же не упокоенная, без креста и ладана лежит. Она — к людям, вдруг помогут? А ее гонят!
В неярком свете лицо Мари-Апрель потеряло краски, став неожиданно старше. И голос звучал иначе.
— Есть много легенд, в которых призраки приходят, чтобы им даровали покой. Те, что посмелее, находят рядом с костями сундук с золотом. Но у графини нет ничего, даже савана… Знаешь, Кретьен, иногда кажется, что я сама — Тень. Мне смотрят в лицо и не узнают. Не могут узнать! Мы здесь, рядом, но между нами по-прежнему — твой дурацкий фотоаппарат. Это тоже несправедливо и очень грустно.
«Contax II» покоился в чемодане, но Кейдж и не подумал возразить. Достал из кармана куртки глиняные стаканчики, плеснул наливки. Слива попалась горькая…
— Я спою, можно? — внезапно попросил он. — Настоящая черная песня из Big Easy. Только тоже… очень грустная.
Дождался ее кивка, поглядел на синий огонек.
Мотнул головой, выдохнул резко.
— Что бы ни случилось, я буду всегда помнить трех женщин: маму, мою первую девушку и тебя. И это останется со мной навсегда.
— Ты забыл о четвертом измерении, — внезапно улыбнулась рыжеволосая. — Представь, что мы уже там. Что ты сделаешь, Кретьен?
Потомок кажунов ответил даже не думая:
— Возьму тебя за руку — и отведу в ближайшую церковь. И да помогут нам Иисус Христос и генерал Джексон!
Ее лицо дрогнуло, словно от удара.
— Ты… Ты хоть понял, Кретьен, что сказал?
— Неважно. Я это сказал, Мари!
— Хочу сыграть тебе джаз, — молвил парень в очках рыжей девушке, прощаясь на мокрой от дождя тропе. — Говорить я не мастак, и пишу не очень, если честно. А джаз люблю. Между прочим, мне уроки давал Бобби Долл — тот, который с самим Королем Джо Оруэллом работал. Хочешь, притащу сюда фортепьяно?
Рыжая девушка поглядела в его близорукие глаза.
— С тебя станется, сумасшедший дикси. Поступим иначе. Получится ли здесь, в Авалане, не знаю, но ты сыграешь после того, как мы вернемся из церкви. Обещаешь?
Свет в мансарде горел, и Мухоловка констатировала, что капитан деревянного корабля оказался прав, хоть это и не к лучшему. Марек отправился в Пасси, к родственникам малявки, чтобы там, если все пойдет нормально, и переночевать. Намечалось нечто официальное, с гостями при полном параде и чуть ли не броненосцами в линейном строю. Парень нервничал, хоть старался не подать виду. Значит, пришлось вернуться — вероятно, в очередной раз не сошлись характерами. С monsieur contre-amiral Анна уже познакомилась во время его кратковременного и весьма официального визита на корабль-мансарду, более напоминающего инспекцию из адмиралтейства.
Бедняга Марек!
Открывая дверь, вдохнула знакомый запах бесподобного капитанского кофе. Повесила трость на крючок рядом с плащом и внезапно замерла. Плащ другой, не Марека, хотя и очень похожий. Пуговицы не те.
Обернулась, все еще не чуя беды. Плащ? Мало ли что могло случиться с плащом?
…Незнакомый портфель, и рубашка на парне совсем другая, и пиджак, который на стуле. Посреди стола — альбом…
— Добрый вечер!
Пока говорила, успела расстегнуть сумочку. Ладонь легла на рукоять «номера один», но тут сидевший за столом резко дернул плечом. Каучуковый шарик — черная молния — врезался точно в локоть, и рука, перестав слушаться, повисла бесчувственной плетью.