Но независимо от того, какие «за» и «против» имелись у моего нынешнего состояния, они были теперь чисто теоретическими. Фактически же, я снова оказалась во власти мужчин, и лежу теперь в рабском фургоне, да ещё и с цепью на шее.
Я не думала, что по-прежнему оставалась той же Тиффани Коллинз, что была прежде. Второй взявший меня мужчина, старший из этих двух возниц, прекрасно дал мне это понять. Теперь-то мне было известно, что именно могло быть сделано со мной. Мне этого уже никогда не забыть. Мужчина может в любой момент вынудить меня отдаться ему полностью, как рабыня. И это знание заставляло меня чувствовать себя особо беспомощной. Теперь я окончательно поняла, что мужчины, по своей сути, рабовладельцы. Но, также, мне уже никогда не забыть, тех диких, вздымающихся, подавляющих эмоций, захлестнувших меня. И конечно, я страстно жаждала почувствовать их снова. Испуганно, но также до крайней степени возбуждённо и заинтриговано, я почувствовала, что позади тех ощущений, ещё в большей глубине моей души, могли скрываться и другие, многократно более сильные и потрясающие, почти непознаваемые, но родственные им эмоции и чувства. Кто, спрашивала я себя, смог бы достичь тех глубин океанов чувств и успешно нанести их на карту страны любви? И меня напугало то, что теперь мне самой требуется подчиняться мужчинам, и отдаваться полностью, как рабыня. Это не было просто вопросом чувствительности, но вовлекало весь набор чувств, мыслей и эмоций. Я хотела любить и служить, удовлетворять не только в интимном плане, но всеми способами, ничего не просить и отдавать всё. Но куда же теперь мне деваться от сильнейших телесных чувств, разожжённых во мне. Я в отчаянии, закусила край одеяла и заёрзала.
- Ты будешь лежать спокойно! – тут же возмутилась женщина рядом.
- Да, Госпожа, - пробормотала я. - Простите меня, Госпожа.
Я не должна позволить им сделать из меня рабыню, решила я. Я должна бороться с этими чувствами, с этими эмоциями. Я должна попытаться вести себя как свободная женщина, уговаривала я себя. Я должна оставаться инертной и холодной. Но будет ли у меня шанс сделать это, если мне уже скоро выжгут клеймо, наденут ошейник, и я окажусь под плетью в бескомпромиссной неволе гореанских рабовладельцев?
Нет, я не должна позволить им зажечь огни рабыни в моём животе!
Но что я смогу противопоставить, если им стоит просто захотеть сделать это, и тогда они загорятся вновь, и это будет замечено всеми. Тогда, моя бедная Тиффани, Ты будешь рабыней уже наверняка.
- Да Ты уже - рабыня наверняка, Тиффани, и Ты знаешь это, - казалось, засмеялся мой внутренний голос, тот самый, который в прошлом уже издевался надо мной, ещё там, в покоях Татрикс, приказывая мне то целовать плеть, то рабское кольцо.
- Возможно, - сказал я сама себе.
В сумерках я начала различать фигуры спящих женщин. Близился рассвет. Скоро фургон продолжит свой путь бы восток на Аргентумской дороге, и достигнув Виктэль Ария, повернёт на юг.
Получается, что осталось совсем немного времени, до прибытия в Ар, где меня поработят по закону. Я стану, рабыней на Горе, юридически, полностью!
Теперь я уже с нетерпением ожидала ошейника и клейма. Теперь они были неизбежны. Мне просто не оставляли никакого выбора в этом вопросе. Хочу я того, или нет, но они вскоре будут помещены на меня. Теперь я уже надеялась, что буду хорошо выглядеть в своем ошейнике, я надеялась, что клеймо будет красиво смотреться на моей ноге. Оно потрясающе выглядит на большинстве женщин, и я надеялась, что не буду отличаться от них. Всё же интересно, была ли я действительно прирождённой рабыней.
Интересно, подумала я, неужели я изначально была предназначена для ошейника и клейма.
- Возможно, - вынуждена была признать я.
Мне оставалось только надеяться, что прикосновение раскалённого железа не окажется слишком болезненным. Ведь это делалось не ради причинения боли, а для того, чтобы метка осталась навсегда.
- Ты не спишь, - шёпотом заметила женщина подле меня.
- Да, Госпожа, - призналась я.
- Ты можешь быть красоткой, и мужчины будут любить Тебя, но не советую Тебе думать, что Ты лучше нас, - предупредила она.