- Я бы предположил, что теперь, скорее, Вам стоит опасаться того, что её подданные будут смотреть на неё не со страхом и почтением, а интересом, - улыбаясь, сказал Майлс.
- С каким интересом? - нахмурился Лигуриус.
- Да, - ответил Майлс, - возможно, размышляя, как она будет выглядеть в ошейнике.
- Я думаю, что пришло время, - постарался сменить тему Лигуриус, -чтобы Вы выполнили поручение Вашего Убара. Давайте посмотрим, что за подарки он предлагает Корцирусу, ради нашего милосердия и расположения.
- Не сочтите за оскорбление, Леди, - сказал Майлс, посмотрев на меня, - но позвольте выразить Вам огромную благодарность, за возможность рассмотреть Вас. И хотя у меня было немало женщин, намного красивее и лучше Вас, например, в альковах таверн, я не могу не признать и Вашей красоты. Ваша внешность весьма примечательна. В действительности, я не сомневаюсь, что в пределах среднего диапазона цен, Вы считались бы довольно удачной покупкой.
Я сжала подлокотники трона руками, так что мои пальцы побелели. Высокомерное животное! Как же я ненавидела его! И одновременно, я заинтересовалась, действительно ли нашлись бы мужчины, которые могли бы считать меня удачной покупкой.
- Открывайте уже сундуки и ящики, - велел Лигуриус, угрожающим тоном.
- Конечно же, Корцирусу не требуются ещё большие богатства, - заявил Майлс и, обведя взглядом тронный зал, продолжил. - Посмотрите на щедрость отделки этого зала, на богатство регалий собравшихся здесь мужчин.
- Хватит болтать попусту, давайте посмотрим на то, что прислал нам Клавдий, - потеряв всякое терпение, перебил его Лигуриус.
- Я вижу в этом зале дорогие ткани, - продолжил посол Аргентума, указывая на со вкусом одетых чиновников сгрудившихся вокруг нас. - Я вижу, что в Корцирусе много золота, - указал он на золотые монеты, словно случайно, небрежно рассыпанных на ступенях, ведущих к трону.
- Я вижу, также, - не останавливался Майлс, восхваляя окружающие богатства, - что в Корцирусе немало красивых рабынь.
Его глаза остановились на Сьюзан, стоящей на коленях, прикованной цепью за шею слева от моего трона. Конечно, он не в первый раз смотрел на неё. В действительности, я не раз ловила его быстрые взгляды, бросаемые именно на эту рабыню. У меня не было сомнений, что он заинтересовался ею. Но если вначале посол бросал на девушку лишь мимолётные взгляды, вроде бы мимоходом отмечая её, как незначительный элемент интерьера, то сейчас он рассматривал рабыню внимательно, вдумчиво, скрупулёзно отмечая все её особенности и недостатки, как изучают товар на рынке перед тем как начать торговаться с продавцом. Бедная Сьюзан отпрянула, отчего её цепь жалобно звякнула, и постаралась стать как можно неприметнее. Рабыня дрожала как лист на ветру, не смея встречаться с его глазами. Она сжала бедра, и быстро-быстро задышала. Несомненно, сердце девушки колотилось, как бешенное, пытаясь выскочить из её миниатюрной грудной клетки. А ещё я обратила внимание, какими глазами она сама смотрела на Майлса. Да она просто была не в состоянии оторвать от него взгляда. Рискну предположить, что для никчёмных рабынь с их низким положением в гореанском обществе, одетых в скудные тряпки, было трудно не взволноваться, увидев перед собой богатого, влиятельного, красивого, великолепного свободного мужчину, стоящего настолько выше её в обществе. Лично мне, как и другим свободным женщинам с этим бороться было намного легче. Мы богато одетые, могли себе позволить управлять, сопротивляться и бороться с собственной женственностью. В случае рабыни, женственность фактически требуется от неё, только за мысль о борьбе со своей природой или за недостаточную женственность её могут подвергнуть жестокой порке. Надо ли удивляться тому, что рабыни, настолько беспомощны перед мужчинами. Я отметила, как Майлс из Аргентума пожирал глазами съёжившуюся и дрожащую Сьюзан. Зато теперь уже я почувствовала внезапную злость и ревность. Почему он смотрел так не на меня!? Безусловно, она была рабыней, а я была свободна. Конечно, было бы крайне неприличным и вызывающим для кого бы то ни было рассматривать и оценивать меня, свободную женщину, с подобной откровенностью! Так что Сьюзан, можно сказать, поставила меня в неудобное положение. Разве любая женщина не выглядела бы привлекательнее, если бы она была полураздета, поставлена на колени и прикована цепью? Ну как я могла конкурировать с ней сейчас? И что тогда, всех женщин раздеть, посадить на цепь, и пусть мужчины изучают нас и решают, которая окажется самой красивой?! Но немного успокоившись, я вынуждена была признать, что Сьюзан, несомненно, намного красивее меня. Она была изящна. Похоже, что работорговцы туго знают своё дело. С их стороны, это было безошибочное решение, похитить её и доставить на Гор. А ещё я мстительно подумала, что сегодня вечером я могла бы выпороть Сьюзан, и она даже не стала бы сопротивляться. Она была рабыней. Достаточно приказать ей снять одежду и привязать ее к кольцу на стене, и можно пороть её плетью. Это научило бы её как быть красивее меня! Я вздрогнула, как наяву увидев эту картину, и выбросила подобные мысли из своей головы. Это же надо понапридумывать такую чушь! Это ведь не вина Сьюзан, что она родилась красивей меня, впрочем, как и не моя, что я объективно не могу быть, столь же красивой как она. Мне стало стыдно за мою враждебность, и за мою ревность. Но ещё я отметила для себя, что красота Сьюзан не была результатом просто правильности черт её лица и стройности и изящности фигуры, хотя, несомненно, они так же имели место. Её красота была более интимной и глубинной, она была связана с её психологическим и эмоциональным состоянием, разбуженным её рабством, и проявлявшемся в её мягкости и женственности. Мне даже стало интересно, а смогла бы я стать красивее, чем была, или даже смогла бы я когда-нибудь стать лучше тех женщин, о которых Майлс из Аргентума упомянул как о во всём превосходящих меня. Я задавалась вопросом, смогла бы я однажды стать настолько красивой, что он бы задумался над вопросом, кого ему выбрать, меня или их. А ещё лучше было бы стать красивее тех женщин, превзойти их! Но тут до меня дошло, что мои мысли завели меня куда-то не туда, и я со злостью выбросила их из головы. Куда, в конце концов, подевалась моя гордость и свобода!