Возможно, Дразус не стал целовать меня, потому что я был свободна, и, в его глазах, я действительно не имею достаточных навыков, ведь он рассматривал меня как свободную женщину.
Я лежала в темноте и духоте гореанской ночи, ворочаясь среди дорогих шелков. Я размышляла, верный ли я сделала вывод – «потому что он думал, что я свободная женщина».
Мог ли он ошибиться в своём суждении, спрашивала я себя. А может он, всё-таки, ошибался? Как абсурдно всё это, подумала я.
- Что это Ты имела ввиду, - опять спросила я себя.
- Смысл совершенно ясен, - раздраженно себе же ответила я. - Неужели Ты так глупа?
- Я - Татрикс, - выкрикнула я в темноту. - Я свободна! Конечно же, я свободна!
- Ступай к рабскому кольцу, - вдруг приказал мне голос, казалось, звучавший внутри меня. Я встала и, почти как если бы находилась в трансе, едва понимая то, что я делала, приблизившись к кольцу в ногах кровати, опустилась там на колени.
- Ты находишься у кольца? – спросил голос моего второго я.
- Да, - всхлипнула я.
- Возьми его в руки, Тиффани, и поцелуй его.
Я, покорно взяв тяжёлое кольцо в руки, приподняла его, и поцеловала, а затем осторожно, нежно опустила его, позволив, как и прежде свисать с борта кровати. Решив, что теперь мне позволено возвратиться на место, я снова заползла в середину кровати.
- Вернись туда, где твоё место, - снова сказал голос, немного раздражённо.
И я отползла к краю кровати, и вытянулась там, в ногах, рядом с рабским кольцом. Я хотела бы знать, отказался бы Дразус Рэнциус поцеловать меня, если бы я была не свободной женщиной, а рабыней. Скажем, если бы я была рабыней, пусть даже девушкой купленной у работорговца всего за пятнадцать медных тарсков, именно во столько он меня когда–то оценил, я осмеливалась надеяться, что, возможно, получила бы несколько другое обращение, оказавшись в его руках.
- Как удачно для Тебя, что Дразус не знает, что Ты - рабыня.
- Я не рабыня, - сказала я, громко. - Я не рабыня!
- Оставайся, там где Ты есть, в ногах кровати, до утра, - велел мой внутренний голос.
- Я буду, - испуганно согласилась я, и провалилась в бездну сна.
К моему смущению, утром я всё ещё была там, проснувшись, от стука двери, открытой входившей в комнату Сьюзан.
- Я, должно быть, скатилась сюда во сне, - в некотором замешательстве объяснила я Сьюзан.
- Да, Госпожа, - привычно ответила она, но при этом опустила голову, пряча улыбку.
На миг я даже задумалась о том, не выпороть ли её за это как следует, но решила получить от ней волнующую меня информацию.
- Скажи Сьюзан, что это значит, принадлежать владельцу, и иметь Господина? – задала я вопрос Сьюзан, когда та принесла завтрак и накрыла на стол, как если бы из простого любопытства.
- Иметь Господина, и принадлежать владельцу, это значит, быть полностью его собственностью, и быть готовой к тому, что он может сделать с Вами, всё чего бы он ни захотел, - ответила она, и от этих её слов я содрогнулась. - Это так, и это реальность.
- Я поняла, - прошептала я.
Мы стояли на городской стене, на площадке позади зубцов.
- Я опять слышу это, - отметила я, - опять тот же металлический стук, из-под твоей накидки. Что это?
- Ничего, - не захотел признаться он.
На Горе моё сознание, как и моё тело, во всей полноте их женственности, ожили и расцвели, но, несмотря на появившуюся в них новую жизненную силу и здоровье, в целом сама я оказалась во многом глубоко несчастной и неудовлетворенной женщиной. На Земле, с её загрязненной природой, окруженная её ущербными мужчинами и отчаявшимися женщинами, подвергнутыми её антибиологическому образованию и влиянию различных бесполых теорий сформировавших общественное мнение противное природе людей, находящимися под влиянием различных извращений в стиле унисекс и отрицающих свою сексуальность в её полноте присущей обоим полам, сущность пустоты моей жизни, и её причины, были скрыты от меня. У меня даже не было понятий, с точки зрения которых я могла бы понять это.
Там на Земле, я отчаянно нуждалась в реальности и правде, а вместо них я получала только враньё, пропаганду и ложные ценности. Здесь на Горе, наоборот, я оказалась в глубоком контакте с моей женственностью так остро и глубоко, как никогда прежде. Никогда на Земле я не чувствовала этого. Здесь на Горе я ясно осознала свою неудовлетворённость, в отличие от Земли, где я лишь неопределенно или неясно чувствовала это, не понимая истинной причины происходящего. То, что было почти не диагностируемым недугом на Земле, исключая те разы, когда я, к моему ужасу, понимала это несколько более ясно, на Горе стало достаточно ясно высвеченной проблемой. На Земле это было, как если бы я была несчастна и стеснена, часто, в действительности не зная, почему так происходит, тогда как на Горе, я внезапно осознала, что я была просто ужасно голодна. Кроме того, на Горе, впервые, если можно так выразиться, я обнаружила природу пищи, той самой еды, без которой я так отчаянно голодала, и точные условия, исключительные условия, возможно столь же оскорбительные и унизительные для меня, сколь и возвеличивающие, при которых мне было бы позволено наесться досыта. Такие мысли я обычно с ужасом гнала от себя.