- Здесь я многое узнал о себе. Понял, что не таков, каким считал себя. Не таков, каким хотел быть.
Губы ползут, показывая зубы. - Тот, кто я есть - он лучше.
Коллберг моргает: - Майклсон...
- Вот вопрос, администратор. Хотя отвечать не обязательно. Не отвечайте. Просто подумайте. Какая часть вашей души пожелала вытащить меня? Дать мне шанс? От чего у вас отвердел член?
Губы Коллберга почти пропадают, как и глаза.
- Спорим, я смогу отмести всё лишнее? Вас не взволновало, когда я толкал ту речь - как войти в легенды. Не волновало, когда я продавал им чушь о смерти в бою. Даже когда я вышел один и побил парня с копьем. Вовсе не эта геройская чепуха.
- Героизм продается, Майклсон...
- Разумеется. Пекло, я тоже люблю героев. А что же мне не нравится? В нашем бизнесе нельзя поссать, не обдав струей героя. - Твои зубы все больше. - Но ведь вы не прыскаете кипятком от клипов Марады?
Коллберг задумчив.
- Я не из тех хороших парней, администратор. Я тот, кто я есть.
- Это... - Коллберг еще раздумывает. - ... не обязательно проблема.
- О чем я пытаюсь вам сказать.
- Думаю, - мурлычет он, - я начал понимать.
- Вот где беда всей вашей штуки с бегством-и-вызволением. Вытащить друзей, спасти жизни, бла-бла. Чушь с добрыми ребятами.
- А вы?
- Мне плевать, выживут они или нет. И плевать, если сам я погибну.
Коллберг улыбается, почти веря. - Что же вам важно?
- Мне важна история. - Жар в груди вскипает, пар идет в горло, голос становится низким и хриплым.
Ибо это твой голос. Уже не Хэри Майклсона.
- Помните, что я сказал об истории? Я научу этих гниложопых крысят настоящей истории!
- Ах?
- Когда дерешь плохого парня, помни... - Истинная твоя улыбка разворачивается, как нож-бабочка, - плохой парень отдерет тебя самого.
И Я, как раньше, как сейчас и вовеки, говорю...
Да, Моя Любовь. Да.
Дери их всех.
"Отступление из Бодекена", отрывок
Вы Кейн (актер-исполнитель профл. Хэри Майклсон)
Не для перепродажи. Незаконное распространение преследуется.
2187 год. Корпорация "Неограниченные Приключения". Все права защищены
Я не жалею времени, разматывая проволоку с рукояти кинжала, разглаживая каждую неровность. Хорошая проволока, медная, наверное. Гибкая, футов восемь в длину. Я складываю ее вдвое, оба конца туго обматываю вокруг лезвия у гарды. Готово.
Пора идти.
Я встаю с Трона Воителя. Распрямленные ноги присылают сигнал, алое рычание от покрытых коркой ран в лодыжках. Мне смешно.
Я весь какой-то синеватый от грязи, засохшей грязи, но я начинаю соскребать ее лезвием кинжала, с рук и груди и с плеч, и словно сбриваю при этом страхи, сомнения и память о боли.
Нет нужды проверять перевязь или вещи, что я собрал среди древних костей. Каждая вещь на месте, и я на своем месте.
Грязь спадает и лезвие касается шрамов.
Вот этот - от топора, получен в Коре.
Этот - от стрелы на Теранезских равнинах.
Вот от штыря с креста, а вот ожог от бога Драной Короны.
Этот - от ножа в переулке, дома, этот оставил кирпич, а этот - кулак отца. Есть еще шрамы, лезвием не дотянуться, и не надо. Те, что снаружи, показывают всем, кто я такой.
Я силен. Я неутомим. Я непобедим.
Я наклоняюсь и подбираю среди костей штыри, которыми меня приколотили к кресту. На них кровь и грязь. В бледно-розовом свечении Слезы Панчаселла я взвешиваю их в руке. И кладу в пояс.
Усмехаюсь покрытому рунами диаманту размером с голову, на золотом пьедестале, и расползшиеся по пещере тени отражают мое хихиканье. - Думаешь, ты самая большая слеза в мире?
Возвращаю на плечо кинжал с петлей. - Скоро это изменится.
>>Ускоренная перемотка>>
Он отходит от спутников и бредет по темному закоулку. В тупике кладет копье в угол, чтобы обеими руками развязать ремень и присесть.
Огриллоны и люди не так уж отличаются. Они охотятся стаями, мы любим нападать один на другого... но эволюция наша шла похожими путями. Например, и мы и они любим уединяться, чтобы посрать.
Думаю, дело в диете, полной белка и ароматических жиров. Эволюция научила нас использовать мерзкие запахи, чтобы пометить территорию. Как бы говорим: мы здесь, идите восвояси.
Громко говорим.
Для охотящихся носами огриллонов этот язык убедительнее, чем для коротконосых хумансов.
Парок от жалкой кучки поднимается в воздух, в косые лучи луны. Вот почему бедняга не знает, что я скольжу вдоль разрушенной стены. Он опирается на свое копье, кряхтит, крутит задом, стараясь выложить еще. Бедный ублюдок словно рожает алмазы. Слишком много жирной пищи.