Хотел бы я быть среди тех и просто смотреть, наслаждаясь.
- Поверьте. - Я смотрю так твердо, будто способен вбить глазами гвоздь истины в черепа. - Нашу историю узнают.
- Да ну? А кто расскажет? Кто вспомнит о нас?
Кодировка сдавит горло, посмей я рассказать. Но у меня есть иная истина. Истина получше. Истина, которая сможет сделать нас свободными.
- Я думал, это очевидно. - Поднимаю руку и указываю на черный камень проходов, сквозь стену в бесконечную ночь снаружи.
На Черных Ножей.
- Они запомнят.
Рука Мира
Ряса кусалась. И пахла мясом.
Я босыми ногами шагал по бесконечной спиральной лестнице вдоль внутреннего гранитного цилиндра; внешний цилиндр был в добрых шести футах от свободного края ступеней, и глубоко, глубоко снизу свободно восходил ламповый свет Лавидхерриксия.
Волосы успели высохнуть, лицо казалось стянутым и липким, кожа зудела, и я не мог избавиться от гримасы, слишком напоминающей улыбку. О, сколько людей было бы шокировано, шокировано, видя меня, довольного купанием в крови...
Забавная штука: почти все уже мертвы. Очень забавная штука: я сам убил почти всех.
Никогда не славился искрометным чувством юмора.
Постепенно запах крови и свет ламп уступили место чистой дождевой влаге и послезакатному бризу, ступени стали мокрыми; я обогнул очередной круг цилиндра и оказался снаружи. В особенном смысле.
Точная масштабная модель Пуртинова Брода мерцала точками света, что дотягивался даже досюда, и внезапная смена перспективы с шести освещенных лампами футов до шести озаренных луной миль дала пинок под колени, едва не заставив повалиться за край.
Я отшатнулся от края, поскользнулся, вжал спину в белокаменное закругление Шпиля; босые ноги искали опоры на мокрой площадке. Так я держался год или два, пока не прошло головокружение.
Наконец я снова смог вдохнуть.
- Святая срань. - Единственное, что меня спасло: бриз был слабым. - Не могли повесить трепаный знак? Поставить ограждение? Святая срань.
Последний оборот лестницы звал меня на вершину Шпиля. Я шагнул, вдавив правое плечо в стену, не сводя глаз со ступеней. Даже вершина крепости, всего-то в сотне футов внизу, кипятком ударяла в голову.
Мне казалось, что даже хриллианцам нелегко дается поход сюда.
Пять малых шпилей на вершине Вечной Хвалы торчали десятиметровой пятерней, обложенной роскошным белым металлом; между ними была наклонная площадка из того же материала, она блестела от дождя. Ступени оканчивались там, где начинался металл; подъем был довольно крутым, и самого верха я еще не мог увидеть.
Присев, я коснулся металла: гладкий, скользкий и холоднее дождя.
Хмм.
Я понимал достаточно в магической физике, знал, что изгиб пальцев-штырей позволяет фокусировать Поток в чаше, эдакой стилизованной ладони - так что металл должен быть проводником - но это не серебро. На высоте край солнца еще не ушел за горизонт, видимый в разрыве туч; металл не являл и следа окисления. Я не мог представить толпу хриллианцев, каждодневно лезущих сюда ради полировки. Не говоря уже о Ма'элКоте с его артистической разборчивостью... значит, это нечто вроде, гмм...
Платины.
И не листовой: я не видел толщины металла, но по крыше явно можно было ходить. Я хмуро поглядел на огромные пальцы шпилей и возвышение между ними - есть ли столько в целом мире? Но тут же пожал плечами. Если банальный Джо-алхимик превращает свинец в золото, бог, вероятно, способен создавать платину из своего кала.
"Позер", монологировал я. "Серебра было мало, да?"
- Прошу, идите сюда. Отсюда лучше вид.
Прыжок от звука неожиданного голоса едва не выбросил меня вниз с платиновой площадки - кувыркаться у стены тысячефутовой башни, вопя в дождевой пыли, чтобы врезаться в случайный машикуль внизу пушечным ядром из костей и мяса. Едва не. Но я был так близок, что увидел в уме всю картину.
- Да... а? - Пыхтя, я скорчился и коснулся платины. Теперь она показалась еще холоднее, глаже, словно сатиновый лед. - Было бы мило дожить до момента лицезрения, ха?
- Если бы Хрил желал вам смерти, вы погибли бы при таможенном досмотре. Идите ко мне.
Голос был женским, культурным, безупречно и беззаботно-аристократическим - манера липканцев, которой безуспешно пытаются вторить в Анхане; в то же время он вырывался из груди с звучной силой, более подходящей полю битвы, нежели художественному салону. Легкий оттенок хрипотцы намекал, что женщина, которой голос принадлежит, проводила много времени на упомянутых полях, выкрикивая приказы громче лязга клинков и стука стальных подков.