- Пратт.
Отельер встретился со мной глазами, словно увидел в первый раз. Внезапная опаска сделала черты еще более усталыми и осунувшимися. - Что-то не так, да? - Голос стал ровным. - Очень не так.
- Пратт, вам надо вывезти семью из города.
Почти невидимые брови отельера сошлись вместе. - Что?
- Я сказал.
- А я не понял.
- Вижу. Но не ждите объяснений.
Пратт отступил на шаг. Фартук упал из рук. - Вы... вы мне угрожаете...
- Слушай. Вам нужно. Уходить всем. Забудьте про уборку. Займетесь позже. Если будет "позже". Дела завертелись - я их завертел...
Я покачал головой, зубы сами нашли больное место на губе. - Тут будет плохо. Не знаю, насколько плохо. Может, хуже всего, что бывало раньше. Если не уйдете сейчас... - Я вздохнул. - Шанса может не быть. Вы можете погибнуть. Ты и твоя милашка-жена. И двойняшки. Погибнуть мерзко.
- Чего... - Рот Пратта обмяк, остатки румянца на лице сползли куда-то под воротник. - Не понимаю... о чем это вы?
- Я пытаюсь спасти тебе жизнь.
Пратт взмолился: - Но почему вы говорите это мне?
- Вот самое смешное. - Смех не показался смешным даже мне самому. - Потому что ты мне нравишься.
Пратт выглядел совсем беспомощным.
- Мне нравится это место. Ты хорошо обслуживаешь нас по честным ценам, относишься к народу лучше, чем он заслужил. Мир нуждается в таких парнях.
- Так вы... вы не пугаете меня, а...
- Уезжай на каникулы, Пратт. Забери милую жену и новых сыновей, утром садитесь на чертов пароход - и на юг. В какое-нибудь милое местечко. Здесь будет нехорошо. Здесь вас могут найти мертвыми.
- Но я же не могу... просто не могу...
- Я не шучу, Пратт.
Пратт чуть опомнился, выдавил смешок. Размазал по лысине остатки волос. - Я ... ценю ваше... э, предупреждение, фримен Шейд. Ценю. Но ведь Бранное Поле - самое безопасное место во всем Доме...
- Уже нет.
- Ну. - Он вздохнул. - Середина ночи, в моем отеле кавардак. Ничего не смогу до утра, верно? А пока еще есть работа, и если вы не против, фримен...
Я понурил голову. Ненавижу эту часть.
- Фримен?
Ненавижу.
- Э, фримен Шейд, если вы не возражаете, мне точно...
Моя рука схватила Пратта за грудки быстрее, чем он смог моргнуть. Не успел он набрать воздуха и закричать, как вторая рука деликатно зажала рот.
- Ты знаешь меня.
Крик тревоги застыл у Пратта в горле. Губы работали. Глаза на миг стали дикими, потом закрылись, он сложил ладони у лица, ноги подломились. Он пал на колени предо мной.
- Прости меня - прости меня, Владыка, я не узнал Тебя!..
- Встань.
Дрожа на полу, лицо прижато к коленям, Пратт застонал: - Ма'элКот Владыка Богов и Хозяин Дома, а Кейн - Его Верная Рука... Ма'элКот Владыка Богов и Хозяин Дома, а Кейн - Его Верная Рука...
- Встань. Не пресмыкайся. Не люблю этого.
Пратт поднял лицо, искаженное ужасом и благоговением. - Мой Владыка?
- И эти чертовы псалмы. Они такие унылые. - Я прижал ладонь ко лбу, моргнул. Сколько же я выдул проклятого пойла? - Просто встань, ладно?
- Как повелит Принц Хаоса...
- Довольно дерьма.
- Как...
- Заткнись.
Пратт стоял почти на карачках, пятясь от меня.
- Прими, словно это исходит от самого Маэл-Сукиного-Сына-Кота, ладно? Уноси гребаные ноги из сего места, ладно? Чтоб всех вас.
Пратт едва позволил себе шепот. - Как прикажет Принц Хаоса...
Я оставил его дрожать в фойе, топая по ступеням в номер.
Христос, ненавижу это говно.
Плохой парень
Зависаю в этом мгновении, как было тысячу раз, или миллион, или лишь раз и навсегда; никакое число не значимо, ведь времена не имеют смысла, как и само Время. Всё твоё присутствует здесь: рождение в муках и жалкое детство, криминальная юность и ужасающая зрелость, грустное скольжение к старости и все твои смерти...
Но никого из тебя тут нет. Точно так.
В это мгновение, ради этого мгновения ты выскреб себя. Уже не актер, не человек, не Хэри Майклсон или Кейн.
Ты пропал в легенде, которую сейчас творишь.
Переговорная комната спокойно-зеленая. Стол для переговоров из серого псевдогранита. Стулья для переговоров оливковые.
Они кажутся тебе удобными?
Не ощутил ли ты квантовое пятно будущего, в котором ты однажды сядешь в них - когда будешь вести почти такой же разговор с юными актерами?
Вопрос повиснет без ответа, пока Я не обрету голоса.