– Как насчет того, чтобы сходить в «Универ»? – предлагаю я. Это одно из наших старых любимых местечек – грязноватый, дешевый студенческий бар, где подают коктейли ядовито-флуоресцентного цвета в толстостенных пластиковых бокалах. Мы засиживались там часами, играя в карты и время от времени показывая в окно на мужчин, с которыми не прочь переспать.
Улыбка разгорается на ее лице, словно лампочка, постепенно включаемая на полную мощность.
– Звучит здорово, Кэйт!
Мне нравится, что она умеет сама поднять себе настроение. Моя лучшая подруга, суперженщина, которая может пять минут невозмутимо слушать на площадке крики третьеразрядных звезд в лицо, а потом аккуратно стереть брызги их слюны, улыбнуться и сказать: «Кажется, вам пришло время передохнуть».
– Я так горжусь тобой, Верити! – говорю я, когда она встает и начинает рыться в гардеробе в поисках подходящей одежды. – Это сложная ситуация, но ты очень хорошо справляешься. Жаль, что я не могу залить твою силу в пузырек и пить, как зелье.
Я думала, это вызовет у нее улыбку, но Верити замирает, сжимая в кулаке платье, покрытое маками. По-прежнему стоя лицом к гардеробу, она произносит:
– Кэйт, мне нужно кое-что тебе сказать.
Дождь начинает усиливаться под играющий трек Мадонны «Меркантильная девушка», капли стучат по оконному стеклу.
– Что?
Она не оборачивается ко мне, а просто стоит там, разговаривая со шкафом.
– Я изменила Джереми. – Верити произносит это так тихо, что мне приходится просить ее повторить. Что она и делает, но все равно эти слова не сразу до меня доходят. И когда наконец это случается, внутри меня что-то обрывается. Как будто мое сердце сделано из папиросной бумаги, и ее слова вонзаются в него, раздирая на части.
– Что-что ты сделала? – Я вовсе не стремилась, чтобы это прозвучало зло. Но это выходит именно так: резко и отрывисто.
Верити поворачивается, смотрит на меня и опускает голову.
– Я не хотела тебе говорить, но просто не могла не сказать.
– Я рада за тебя. – Это получается хрипло, как шепот, и я не уверена, что говорю всерьез. Я хочу перемотать время назад на несколько ударов сердца, туда, где она была просто расстроенной, а я собиралась подбодрить ее блестящими нарядами и коктейлями.
– Кэйтлин, пожалуйста, выслушай меня.
Я комкаю одеяло под собой, крепко вцепившись в него руками. И вспоминаю, как Стью смотрел на меня с лестничной площадки, а я чувствовала срочную необходимость привязать себя к дверной ручке, сделать что угодно, лишь бы не кинуться вслед за ним с криком: «Я передумала и тоже иду в паб!»
– Прости, ладно? – продолжает Верити. – Но это все было неправильно, мы жили неправильно. Моя измена – не причина, она просто стала знаком, который нужен был нам обоим, чтобы все закончилось.
Я могла бы сделать так много глупостей за прошедший год – в гневе, в боли; но не сделала. Я сдержалась. Теперь же меня переполняют эмоции, и воспоминания словно захватывают мой рот и заставляют говорить. Как призраки, перехватившие контроль над моим телом.
– Но ты пришла ко мне домой вся в слезах! Убитая горем! – Я смотрю на нее и качаю головой.
– Ну, я все равно ведь была из-за этого расстроена. Даже если сама накосячила.
– Накосячила? Это очень мягко сказано!
При этих словах она вскидывает руки вверх:
– Боже, Кэйтлин, я знаю – это все расстраивает тебя, но ты не думаешь, что ведешь себя немного несправедливо? Ты работаешь свахой и знаешь, как заканчиваются отношения. Я слышала, как ты говорила: «Измена – это симптом, а не болезнь»!
Я действительно говорю это клиентам, которые обожглись в прошлом, чтобы убедить их: в правильных отношениях такого не случится. Я даже говорю это тем, кто сам изменял, изо всех сил стараясь скрыть свое осуждение и признать, что такой клиент не обязан провести теперь оставшуюся жизнь в раскаяниях и одиночестве. Но это совсем другое. Она знает из первых рук, как больно, когда кто-то больше не с тобой. Впрочем, этого я не говорю; я теперь не знаю, могу ли доверять сама себе.
– Да, я говорю так клиентам, но у меня было много клиентов, поверивших в мой бизнес только благодаря тебе с Джереми! – отвечаю я, игнорируя истинную причину своего гнева. – Черт возьми, именно так я заполучила Морвену!
– А, так вот о чем ты сейчас думаешь? О гребаной Морвене, мать ее, Стар? – Верити отбрасывает с лица прядь волос и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, как будто я незнакомец, внезапно оказавшийся в ее спальне.
– Ну, теперь все будет основано на лжи, не так ли? – Когда я еще только произношу эти слова, то уже знаю, что они прозвучат слишком пафосно, и хочу, чтобы кто-нибудь вошел и встал между мной и Верити и напомнил, как сильно мы любим друг друга. Напомнил мне, что большая часть моего гнева предназначена вовсе не ей.