Я сажусь на диван и пытаюсь притвориться, что знаю ответы на вопросы о Тинтине[8] и Великом лондонском пожаре. Мама тоже притворяется, громко выкрикивает их – и всегда неправильно. Каждый раз, когда объявляют правильный ответ, она бормочет под нос:
– Но я была так уверена…
Все как в детстве, когда я так же сидела после школы на этом диване и смотрела с мамой игровые шоу. Снаружи доносились детские крики: девочки в пастельных шортах-«велосипедках» тренировались делать «колесо», мальчики обменивались футбольными карточками или вкладышами. Мяч безостановочно стучал о стену. Иногда я вижу сны, от которых невозможно избавиться, – я снова в школе, бреду по гулким коридорам, а девочки с яркими светлыми «хвостиками» хихикают мне вслед.
Диван всегда был моим убежищем от всего этого: белозубые улыбки ведущих игровых шоу, звук зуммеров и выкрикнутые ответы меня успокаивали. Но сегодня это не срабатывает. Я ерзаю по дивану, пытаясь отыскать положение поуютнее. Я хочу поговорить с мамой. Спросить ее, почему стены тоже голые.
– Мам, а где твои открытки?
– Шшшшш, я не слышу вопроса, – шипит она, прежде чем громогласно выкрикнуть: – Кэрол Вордерман!
Конкурсант по телевизору спокойно отвечает: «Битлз».
– Черт, я была так уверена! – сокрушается мама, пока я вновь осматриваю стены в поисках красной веревки с зелеными прищепками, куда она обычно прикрепляет разные открытки.
– Открытки, мам. Где они теперь?
– Тссс, ты можешь помолчать? Я просто убрала их в ящик.
Я поднимаюсь и шагаю в кухню, где открываю ящик, в котором хранится всякий хлам. Сверху лежит стопка рождественских открыток. Я начинаю перебирать их и узнаю все имена – люди из аптеки, соседи. Я ищу мужское имя, но там в основном «Шейлы» и «Бетти», и везде приписка: «Передавай горячий привет Кэйтлин». Я запихиваю их обратно и задвигаю ящик.
– Пока ты там – закинь макароны, ладно, милая? Те, которые помельче! – кричит мама из гостиной.
Кипяток уже булькает в кастрюле. Я засыпаю туда макароны и достаю «чеддер» из холодильника, сдвинув в сторону лоточки для микроволновки с готовыми обедами «на одного», аккуратно сложенные на верхней полке. Я беру сыр в гостиную, сажусь обратно на диван и начинаю натирать, держа терку на коленях.
– Встречаешься с кем-нибудь? – спрашиваю я, не отрывая глаз от терки.
– Пффф! – фыркает она, легонько толкая меня в бок. – Ты же знаешь ответ на этот вопрос, и, – она прикрывает мне рот, – нет, тебе не нужно никого для меня искать.
Телевизор шипит фоном для нашей беседы. Я пробую другую тактику.
– Я могу купить тебе новый телик, хочешь?
– А зачем он мне сдался? – парирует мама, будто не она только что велела мне сидеть тише во время передачи, так как не может ничего разобрать на экране.
– Потому что этот явно на последнем издыхании!
Мама стойко придерживалась политики «чини и пользуйся» всю жизнь. Она даже штопала колготки, когда я была помладше. Мои игрушки всегда были подержанными: волосы Барби перекрашены кем-то другим, кукольное лицо чумазое от долгого использования. Тогда в этом имелся смысл, так как мы не могли себе многого позволить, но теперь у меня есть деньги, а она не разрешает тратить их на нее.
– А когда этот крякнет, я просто принесу другой. Джейн из аптеки предлагала мне свой старый.
– Какой смысл менять его на старый, если я могу привезти тебе совершенно новый?
– Потому что нет никакой разницы, новый он будет или нет, – не сдается мама. – Честное слово, ты такая же, как все соседки с их модными шестидесятидюймовыми телевизорами и сумочками от Майкла Корса. Никак не возьму в толк, зачем все на нашей улице притворяются, что они не бедные. Мы тут все без пенни в кармане.
Эту тираду я уже слышала сотни раз раньше, и в любой другой день просто закатила бы глаза и сказала: «Да, мама». И пошла отбрасывать макароны. Но сегодня я раздражена. Мое тело зудит, как будто покрыто чем-то липким и противным, и я не могу контролировать ни это, ни свои чувства. Я просто хочу кричать. Однако вместо этого цепляюсь к ее словам:
– Может, потому что они хотят добиться лучшего в жизни? Иметь хорошие вещи.
– Владеть кучей барахла еще не значит быть счастливым.
И эта песня мне знакома. Я слышала ее на протяжении всего детства – когда получала поддельные трико «Адидас» с двумя полосками вместо трех, когда принесла свою единственную куклу в дом подруги, а та сказала, что это дерьмо, потому что моя Барби не от официального производителя. Когда наши соседи покупали все в кредит, мама кривила нос. «Это просто выпендреж», – ворчала она, наблюдая из окна, как Люси, живущей по соседству, доставили гарнитур кожаной мягкой мебели из трех предметов. То же самое мама ворчит и сейчас: