– Показуха, вот что это. Если что-то хорошо выглядит снаружи, оно все равно может быть полной дрянью по сути.
Она имеет в виду меня, думаю я, представляя свой офис – как он тщательно обихожен, как все там соответствует картинке, виденной мною на чьей-то странице в «Инстаграме». И как в большинство дней по утрам он выглядит таким идеальным, что мне охота кричать.
Я нащупываю свой маленький секрет на затылке. Тот небольшой клубок спутанных волос возле шеи. Он растет и становится все более неуправляемым с каждым днем.
– Мам, – говорю я мягким и тихим голосом. – А ты можешь расчесать мне волосы?
– Конечно, милая. – Мама тянется под диван и вытаскивает оттуда корзинку с жесткой пластмассовой щеткой и каким-то бальзамом-кондиционером, не требующим смывания. Я устраиваюсь между ее колен, и она разглаживает мои волосы ладонью, покрывая их пахнущим кокосом составом.
– Ох, – говорит она, нащупав колтун. – Так плохо не было давным-давно, верно?
Когда мне было шесть лет, отец пригласил меня провести с ним выходные. Я была так взволнована, что запаковала всю свою лучшую одежду в блестящий розовый рюкзак с «Моими маленькими пони» и расчесывала волосы по сто раз каждый вечер всю неделю до отъезда. Я помню, как спросила маму прямо перед тем, как он пришел забрать меня: «Я ему понравлюсь?» Я задавала подобные вопросы каждый раз, когда выходила из дома – перед школой или вечеринкой по случаю чьего-либо дня рождения, – и мама всегда говорила одно и то же: «Кому же ты можешь не понравиться, моя уточка?» Но когда она так сказала и в этот раз – она не улыбнулась и не взъерошила мои волосы, а просто развернулась, ушла в гостиную и уселась там, предоставив мне самой открывать дверь.
В те выходные я впервые встретилась со сводной сестрой Луизой, всего на год младше меня. А также познакомилась со сводным братом Джозефом – новорожденным, с пухлыми ручками и ножками, который мне улыбнулся. Я хотела «побибикать» в его нос или дать ему подержаться за мой палец, но я помню это чувство – очень сильное, – что не могу. Что он «не мой» – не для того, чтобы трогать его или играть с ним. В присутствии Луизы я загнала поглубже свое желание броситься на землю, стуча кулаками, а вместо этого просто тихо с ней играла. Когда же вернулась домой, то отказывалась расчесывать волосы целых два месяца. Так что в конце концов маме пришлось вырезать ножницами колтун размером с мяч для гольфа.
Мы не так уж часто разговариваем об отце.
– Мам.
– Да?
– Ты думаешь, то, что произошло у вас с папой, все еще на тебя влияет?
Она хихикает, нервно и хрипло:
– Кто ты такая? Психотерапевт? – и одновременно резко дергает меня за колтун – знакомая боль, от которой на глаза наворачиваются слезы. Инстинктивно я вскидываю руку, прижимаю ее к колтуну и вскрикиваю:
– Ой!
– Извини. – Ее щетка продолжает движения, пока мама тихонько напевает что-то себе под нос.
– Верити изменила Джереми! – брякаю я. Я не собиралась рассказывать ей о ссоре с Верити. Я хотела найти здесь убежище, чтобы без спешки во всем разобраться. Мама замирает. Я чувствую, как щетка зависает над моим затылком, задевая за волосы.
– Она в порядке? – спрашивает мама.
Я непроизвольно отдергиваю голову на дюйм вперед.
– Почему ты спрашиваешь – в порядке ли она? Джереми тебя не волнует?
Она притягивает меня за плечи обратно и снова начинает водить щеткой по моим волосам.
– Я не знаю Джереми, но я знаю Верити. Она не из тех, кто намеренно причиняет кому-то боль, у нее наверняка имелись на то причины.
Возле моих ног – стопка газет с пожелтевшими уголками. Наш дом всегда выглядел неряшливо: раковина, постоянно забитая грязной посудой, пыльные безделушки, повсюду недопитые чашки чая. Когда я была маленькой, мама часто наступала на разбросанные кубики «Лего», вскрикивая, что этот дом недостаточно просторный. В доме моего отца на другой стороне города было шесть спален и ворсистые ковры, пружинящие под ногами. Иногда я получала письма от Луизы, покрытые яркими наклейками и написанные душистой гелевой ручкой, от которых пахло малиной. Я приносила их маме и с горечью зачитывала, какая новая игрушка появилась у Луизы на этой неделе. «Они имеют то, что имеют они, а мы имеем то, что имеем мы, – говорила мама. – И всем нам очень повезло».
Сейчас она говорит тем же размеренным тоном, а я испытываю помрачение разума. Я пытаюсь подражать ей.
– И ты не осуждаешь Верити? – спрашиваю я, чувствуя, как мое сердце бьется все чаще.