– Принести еще шампанского вам обеим? – Манон резко поднимается со стула. – А потом я хочу послушать о ваших традициях, Кэйт.
Верити использует это короткое время, пока мы остаемся наедине, чтобы выяснить мое настроение.
– Как ты, держишься? – спрашивает она, пожимая мой локоть.
Я киваю:
– Я в порядке, мне очень хорошо.
Это чистая правда. В прошлом году, спрятавшись под своим пуховым одеялом, вдыхая спертый от моего же дыхания воздух, в окружении горы скомканного тряпья – я думала, что никогда больше не смогу наслаждаться Рождеством. Целыми днями и неделями я оставалась в той же позе – свернувшись калачиком и глядя в темноту. Кажется, я даже не плакала; из меня будто вырвали внутренности, и я превратилась в пустую оболочку. Время от времени в течение дня я ощущала чье-то присутствие рядом – либо мамы, либо Верити; они гладили меня по спине и что-то шептали. Не знаю, что они говорили. Я хотела, чтобы они ушли; хотела сказать им, чтобы они не беспокоились, и что я никогда больше не буду чувствовать себя нормально. Но я не могла найти нужных слов, поэтому они оставались, и периодически их мягкая речь или нежные касания погружали меня в сон.
– Итак… что вам больше всего нравится в Рождестве? – Манон вернулась, небрежно сжимая в одной руке три бокала. Мы подхватываем их, и когда я начинаю говорить, то замечаю, что Айко, Джен и Усман тоже слушают.
– Когда мы… когда я бываю у мамы, – отвечаю я, запинаясь.
– А это где? – спрашивает Айко.
– Знаете место под названием Шеффилд? – Она отрицательно качает головой. – Это в Англии.
– А, Лондон! – кивает Айко. Я не поправляю ее.
– Наши семьи из маленькой деревни неподалеку оттуда. – Я киваю на Верити. – Мы с ней знаем друг друга с детства, и мы по-семейному всегда на Рождество по утрам ходим к ним домой на завтрак. Мне нравится, как готовит ее мама, – жареные бананы и каллалу[15]…
– Которую ты всегда называла «каллалаааалуууу», – подсказывает Верити.
– Эй, это трудно выговорить! Так вот, мы ходим к ним, а затем возвращаемся к моей маме на обед…
– Я не хожу… – сообщает Верити. – Потому что ее мама – ужасный повар.
Я шутливо стукаю ее кулаком и продолжаю:
– … И мы с мамой наслаждаемся ее «изысканной» стряпней перед телевизором, глядя какую-нибудь чепуху вроде «Уоллес и Громит» или «В мире животных».
– Громит? – переспрашивает Манон, умудряясь произнести это как-то утонченно.
– Это пес, а Уоллес – его хозяин, и они вместе изобретают всякую всячину и едят сыр, – объясняю я. Манон выглядит озадаченной.
– Это забавный мультик, они все всегда делают неправильно, – вставляет Верити.
– Только вы вдвоем с мамой? – спрашивает Айко. Я вижу, что Верити готова вмешаться – она открывает рот, как рыба, но затем снова закрывает.
– Нет, иногда там бывал и Гарри, – говорю я, пробуя примерить на эту фразу прошедшее время. – Мой муж.
Это самое близкое к правде, что я сказала за долгое время. Не знаю, что делать, если они спросят, где он, или чем занимается, или еще какие-то детали, – но они уже съехали с этой темы, когда Айко внезапно вспомнила, что видела «Уоллес и Громит», и теперь смеется над штанами Уоллеса.
– Шон! – восклицает она. – Там же был и Барашек Шон![16] – Она вытаскивает свой телефон и демонстрирует нам, что Барашек Шон на самом деле невероятно популярен в Японии. – Смотрите!
На картинке Громит, слепленный из риса, и фигурные панкейки в виде Шона.
– А где Уоллес? – спрашивает Верити.
Айко пожимает плечами:
– Он не такой кавайный.
– Бедный Уоллес, – произносим мы с Верити в один голос, а затем громко хохочем.
Солнце начинает садиться, заливая всех нас золотым светом.
– Лучше, чем любое украшение, которое мы могли бы надеть, – замечает Чарльз, приобняв Верити за плечо. Все остальные собрались вокруг телефона Джен, и она показывает им фотографии из котокафе, которое посещала в Нью-Йорке.
– Только взгляните на эту мордаху! – визжит она.
– А как вы обычно проводите Рождество, Чарльз? – спрашиваю я.
– Ну, вот так! – отвечает он, гордо окидывая взглядом столы. – Это моя радость и гордость.
– У вас есть семья?
– О… – Он опускает взгляд. – Я потерял жену несколько лет назад. Она была менеджером бара здесь, в Озене.
– Мне очень жаль.
Интересно, что даже если ты презираешь эти пустые слова, когда они обращены к тебе, ты все равно говоришь их другим людям. Но я осознаю, что мне действительно жаль. Жаль, что такой деликатный, заботливый мужчина, который выглядит столь жизнерадостным снаружи – с его красным галстуком-бабочкой, мишурой, накинутой на шею, – тоже носит боль внутри.