Мальчик послушался, сплюнул и задышал. Кровь закоптилась, когда тёмные миазмы потянулись к ноздрям. Жрец довольно оскалился и стал воспевать громче остальных. Кралос отлично понимал слова песен, от чего неустанно прокручивал их в уме.
Azvag’varm zvada
Miam sval birdi favn’mas!
Azvag’varm zvada
Miam sval birdi favn’mas!
Война должна была дать юноше имя.
Сверкнувшая над овцой молния разбудила ото сна. Сквозь протяжённую щель виднелось ночное поле, освещённое луной. Он зашмыгал, чувствуя запах свежести после грозы, и высунулся из овечки, только заслышав женское пение. Там, на месте наставника, виднелась женская фигура. Она мычала колыбельную, столь знакомую Кралосу.
— Myumifi, мамочка, — вспомнил он.
Такая красивая и нетронутая, в белом льняном платье до земли. Не было в ней никакого дикарства, которому следовал её клан. Их клан.
По лугам пробегали синеватые от лунного света детские образы, оставляющие после себя мутный след. Смеялись и хохотали, дрались и резвились.
— Скучаешь? — вмешался призрак, — Разве заклание ягнёнка не есть символ взросления? Убиения в себе ребёнка, прощания с чистотой? Видимо, расправой над беззащитным животным этого не достичь. Глупо это, совершать лишь ради совершения.
— Не скучаю, — закутался юнец в окровавленной шерсти, — и не ягнёнок это, а старая, дряхлая овца.
Дымящаяся голова наклонилась к щели и заговорила как только можно серьёзно:
— Ешь, Кралос, пока в твоём укрытии не завелись паразиты. Ешь, потому что впереди ещё два дня и две ночи.
Измазанный требухой и охрой мальчик надул щёки. Ни женщины, ни детей не было. Пнув овечку изнутри от досады, он взялся её поедать.
Следующее утро Кралос провёл на корточках у зловонной ямки, которую выкопал сам. Он смотрел на разукрашенную чем попало гримасу в отражении лужи и разбрызгивал воду — руки стали чище. Мальчик подобрался и окунулся в неё, поглядывая на наставника. Над ним кружили падальщики в ожидании звериных подношений, оставленных жрецами.
— Yoilyu, — напомнил себе Кралос.
Подмывшись, мальчишка бродил по Тьяльским Лугам и собирал остатки хоть на что-то годных доспехов. К концу дня тот смог почти полностью заковать себя в проржавевшую броню. Та была ему великовата, отчего детали неуклюже болтались и тёрлись, а вход в убежище пришлось расширить. По дороге к нему хромой юнец приметил труп с синей головой, опухший и покрытый красной охрой.
Призрак тут так тут.
— Довольно свеж парниша, тебе не кажется?
— Кажется, — хрипел Кралос, переворачивая покойника.
Мальчик потупил взгляд и вздёрнул руку над головой. Они были одного возраста. На уме одно слово, «yoilyu». Своевольный.
— А я говорил, всякие тут люди бродят. Этот вот был пару дней назад, ему поверилось, что эти побрякушки меня отпугнули. После он меня не видел.
— Haadgalaz’bri, умер он почему?
— Сам узнаешь.
— Manlag’bri, помогал ты мне до.
— Разве?
Мальчик, фыркнув, не сдавался:
— Скажи, постигла ли его hidagnarv? Смерть от позора.
Призрак молчал, меняя лицо с посмертного на живое.
Кралос, не заметив на теле убиенного объяснений его смерти, кроме съеденных носа и ушей, завернулся в овцу.
Тучи опять захватили небо.
Ночью посиневшие привидения то появлялись, то пропадали каждый раз, когда небосвод половинили молнии. Даже тогда, просыпаясь, мальчик наблюдал наставника, без устали следящего, и приговаривал: «Yoilyu». Днём он пытался есть лежалую овцу, но всё лезло обратно, а огонь из мокрой зелени разжечь не получалось, получалось только пить воду из мха и мыться в лужах, обходя ранку на ноге. Наставник продолжал смотреть издалека, к нему нельзя было возвращаться, и он не помог бы. Пришло время сна, перед которым юноша крепко взялся за охотничий нож.
Окуренный фирием мальчик внимал совету старшего жреца, смотрящего вдаль:
— Запомни мои напутствия, Кралос. Одинок и окружён смертью ты на этом пути, должен взрасти ты не просто как ард, но как сын клана Алюбианов, как его муж. Не поборол ты если свой страх, не простит нам этого ghalgvajg ibrizdana, чёрный народ, живёт что за стенами, — жрец провёл рукой по жёлтому горизонту из полей, граничащим с серыми небесами.