Кралоса пуще нареканий старика интересовал другой вопрос: «Делали на этих необъятных полях неужели только, остригали что златокудрых? Росли здесь откуда иначе мои прекрасные волосы?»
— Бились мы с ним здесь, — пожилой ард вбивал мысль в юношу, — пали наши братья и сёстры, научиться смогли мы дабы. Научишься ли ты, своевольный?
Высокопарную речь прервал мужчина, ворвавшийся сквозь танцующую молодёжь. Кольчуга повторяла его волнение, рыжие волосы трепетали под койфом шлема, прячущим лицо. Положив на землю топор, он сел на колени рядом с мальчиком. С него взяли пример соратники, от коих присутствующие разошлись сами.
— Нанесён щит твой на тебя, — он провёл пальцами по затвердевшей охре, — не дай отравить свою решимость пугалками седой плесени. Знаю я, что воитель ты, друг, чую это своим гузном, молвит об этом моё бурлящее чрево. Попомни, даю я, Ладгаль, слово своё, верить что буду в тебя, стань былью хоть самое худое из знамений.
Жрецы и жрицы заорали песню. Ладгаль из уважения потупил взгляд и вздёрнул над головой руку, скрываясь промеж клана.
Ajfi’dial dilidvalm
Frija adni yoilyu’mas!
Ajfi’dial dilidvalm
Frija adni yoilyu’mas!
Старший напутствовал, вторя песне:
— Поведут тебя духи по этому пути, своевольного! Возьми этот камень, притянет их тот, помогут и направят, — Кралос его взял, а синеволосый отошёл, — Затем…
В круг вкатили телегу с пологом. Синхронным накатом служители сняли его, показав забившихся в угол трёх щенков — кайернов. Смесь ужасного волка и гладкошёрстной ночной кошки, которую вывели арды. Размерами эти зверюги уступали лишь взрослым людям, в два раза превосходя ребёнка. Мальчик замотал губами, зная, до чего могли дорасти эти могучие твари. Их хвосты, длиннее собственного тела, сцепились в тройной узел, а когти расцарапывали деревянный пол. Жрец постучал телячьим копытцем по решётке, и кайерны ринулись к ней, пытаясь цапнуть корм. Их вытянутые морды проскальзывали сквозь прутья, младший из них протиснулся достаточно, чтобы поймать подношение, и того исцарапали и искусали собратья. Кралос утёр подсохшую кровь с носа, признав их свирепость.
— …Справиться должен ты с ними в крайнюю ночь, даю тебе нож для них и детины… — старец выдержал паузу и спросил у жрецов, — нашли вы ягнёнка?
— Старую, дряхлую овцу. Угнал Ладгаль лишь её у селюков.
Старший, поездив челюстью, сглотнул.
— …Для овцы, ждёт что тебя у капища. Для иного тоже. Не справишься если с теми, успеешь заклать себя.
Мальчик взял нож и поменял его местами с дохлой мышью. Пока старший отвернулся, а соплеменники бесились от торжества, он подступил к повозке и протянул угощение кайернам. Самый большой из них, пусть от возрастного величия остались только торчащие рёбра, не дал протиснуться сородичам, и распахнул косую пасть для яства. Кралос кинул ему мышонка, затем собрал пот с подмышек и вытянул пальцы так, чтобы они не стали следующим угощением. Кайерн пододвинулся. Он задержал фырчащий мокрый нос у хилой руки, облизнул её и отодвинулся, кривя спину.
Юнец попробовал слюни псины в ответ.
— Svangiim, солёно… Точно, Svang! Буду звать я тебя… Соль, — с изумлённым лицом утвердил он, пошатнувшись.
Подбежавший со спины Ладгаль рывком повернул Кралоса и повёл его к хмурящему брови жрецу.
— Не будь himni yoilyu! Видишь, насупился он как? Не возьми я тебя, супился бы ты, но уже от боли…
Мальчонок прослушивал нравоучения, проверяя наигранной зевотой, приручил ли он зверя. Соль помотал морду, сдерживаясь, но зевнул в ответ. Пока телегу не накрыли пологом, мальчик в полуобороте запоминал полуволка: вперемешку серый с белым окрас, чем-то схожий с ослиным, с живота раскинулись чёрные крапинки до хвоста, косая пасть и любопытные янтарные глаза. Пусть самый большой, но самый нерасторопный из братьев.
Вид телеги закрыла спустившаяся к лицу рыжая борода. Ладгаль зажал Кралоса в тиски.
— Вот опять! Не подставляй спину, никогда! Даже здесь! Гневаешь ты богов.
— Могу гневать как я мёртвое?
— Стоит ибо перед тобой живое.
Его дёрнули к старшему. Раздались заключительные слова песни: