В палатке Кэлками и Мургани затопили печку и вскипятили чай. Не спеша поели строганины и, попив чаю, направились к оленям. Вьючное стадо спокойно паслось и уже пробило дорогу до подножия близлежащей горы. Около снежных копок валялись небольшие куски кормового лишайника, выброшенные копытами оленей вместе со снегом. Стало быть, олени сытые. Обычно недоедающие олени тщательно подбирают комочки случайно выроненного корма. После кормежки олени лежали, некоторые из них, зажмурив глаза, медленно пережевывали съеденный корм. Ачуркана, однако, в стаде не было. Это обеспокоило Кэлками.
— Ачуркана нет, наверное, отстал где-то в лесу, — сказал он Павлу Мургани.
Ачуркана нашли на том же участке пастбища, где позавчера Кэлками оставил его. По его следам было видно, что он все-таки кормился, но очень мало. Видимо, в основном лежал. Когда Кэлками подошел к нему, тот с глухим стоном поднялся на ноги. Желудок его спал, и он сам как-то сгорбился. Левое ухо раненого оленя провисло. Голова и шея Ачуркана покрылись окровавленным инеем.
— Павел, давай-ка присядем на такын (упавшее дерево) и покурим, — сказал Кэлками Мургани, подходя к толстой лесине с толстыми сучьями, лежащей на боку с вырванными корнями и с рваными пластами земли, коих в тайге чрезвычайно много.
Мужчины не стали расчищать слежавшийся снег с бревна, а просто сели на перевернутые наверх мехом широкие лыжи, положив их на лесину.
— Росомаха поранила на прошлой стоянке. Не выживет… а так бы сезона два еще мог бы походить, — сказал Кэлками после глубокой затяжки.
— Да вижу. Зверь он и есть зверь. Собака покусает, рана еще может зажить, а у дикого зверя зубы плохие и болезненные, рана начинает гнить. Олень сразу сляжет, — ответил Мургани.
— Забивать придется, а чего его мучить. Акулина, правда, не хочет. Не оставишь же его тут с голоду подыхать. Мясо, конечно, не ахти, жесткое оно. Собаки у нас нет, а у тебя две сидят, их же тоже нужно кормить, — говорит Кэлками Павлу, набрасывая поводок на шею Ачуркана.
Мургани промолчал, поняв, что Кэлками решил забить больного оленя.
«У Мургани две собаки, Олкэпэ и Дявыка, им действительно постоянно требуется корм. Не будешь же радоваться тому, что дармовой корм для собак подворачивается. Кэлками — хозяин, пускай сам решает, как поступить с Ачурканом», — подумал Мургани.
Кэлками привязал Ачуркана за углом палатки и, погладив его по голове, пошел к сложенным дровам. Там он развел небольшой костер, и пока разгорались дрова, сходил к ближайшим молодым деревцам, наломал пучок свежих хвойных веток и принес к костру. Кэлками подержал над огнем мерзлые ветки, пока они не размякли. Потом подошел к Ачуркану и несколько раз провел оттаявшими ветками вдоль спины оленя, будто сметая невидимые снежинки и осевшую пыль. Особенно тщательно он протер натруженную холку вьючного оленя. После нехитрой процедуры Кэлками кинул ветки в костер, и они разгорелись. Ездовой олень всю жизнь носит на своей спине хозяина, и со временем душа человека и оленя соединяются невидимыми узами. При забое транспортного оленя хозяин должен скинуть душу человека со спины верхового животного, ибо того требует традиционный обряд, неписаный таежный закон, что и выполнил Кэлками.
Вдвоем с Павлом они быстро разделали оленя. Мясо, порубив на мелкие куски, развесили на жердине, укрепленной на толстых треногах, прислоненных к двум деревьям. Такие вешала удержат не то что оленя, но и лося.
— На душе хоть отлегло, всегда переживаем, когда животное заболеет. Шестой сезон Ачуркан отходил, — говорит Кэлками, споласкивая руки из чайника. — Ты, Павел, все мясо забирай, когда подмерзнет. Не стесняйся. У нас еще с промысла мясо осталось, — сказал Кэлками.
— Хорошо, спасибо, сейчас зима, не испортится. Заберу послезавтра, когда привезем вам свежего мяса на грузовой нарте, — ответил Мургани, поблагодарив Кэлками.
— Да ладно, чего уж там. Ну что, будем выезжать? Солнышко уже садится. Ты, Павел, шибко-то не гони оленей, они тебя сейчас понесут, только держись. А то у меня ноги и копчик болят, отстану сразу или с седла упаду, — просит Кэлками.
— Конечно, потихоньку поедем, придерживать буду, — ответил Мургани, страгивая бойкую упряжку.
Застоявшихся оленей трудно было удерживать, они стремились сигануть во всю прыть, чувствуя, что возвращаются домой. И поводья были натянуты до предела, как тонко нарезанная нерпичья сыромятина, туго натянутая между деревьями на сушку. Верховой Тосапкан не отставал от бегущих легкой рысью быстроногих оленей Павла Мургани. Кэлками всячески пытался удерживать своего Тосапкана, чтобы он не наступил на люльку нарты Мургани. Такое обстоятельство могло привести к порче упряжки, не считая поломки нарты. Сильных и напуганных животных удерживать непросто. На темно-сизом горизонте, откуда приходит ночь, уже появился тонкий серп молодого полумесяца. Но слабенький луч ночного светила еще не освещает полумрак зимней дороги и мрачные ущелья истоков Анункуна и Чулымнана, куда закрадывается лишь жесткий ветер, задувший с вершин Гидына. На скользких поворотах дороги, покрытых полированным твердым снегом, березовые полозья нарты Мургани заносило юзом, грозя перевернуться вместе с каюром. Левая рука Кэлками, удерживающая поводок, онемела от напряжения, а посох был зажат согнутой в локте правой рукою и покоился поперек сухощавого тела. Кэлками будто врос в седло, удерживая себя еще и ногами, чтобы не упасть на затвердевшую дорогу. «Скорее бы уже доехать и сесть на мягкую постель», — подумал Кэлками.