Он развернулся и подошел к краю. Ржавая ограда впилась в ладони. Миа, все еще тяжело дыша, прислонилась рядом. Внизу, у их ног, расползался Нордсайд — море тонущих в грязи огней, уродливые силуэты цехов и, вдали, сияющий иероглиф другого мира — центр Нордэма, ослепительный и недосягаемый.
Атлас повернул голову к сестре. В свете неона и угасающей зари его лицо было похоже на маску из бледного мрамора.
— Мы делаем то, что умеем, Миа. Мы будем пытаться. Будем ждать. — Он перевел взгляд на сияющий берег. — И когда появится шанс, мы будем готовы.
Атлас поднял рапиру, и острие, холодная серебристая точка, точно указало на сияющий город за рекой, словно мушка на прицеле.
— Мы оттуда, — повторил он, и в его голосе впервые прозвучала не надежда, а притязание. — Мы его заслуживаем.
Миа вздохнула, коротко и резко, будто делая последний выдох перед решающим прыжком. Затем наклонилась и подняла рапиру.
— Ладно. Еще раз. — Ее голос снова стал собранным и острым. — Но в этот раз я тебя достану.
Они снова встали в стойки. Две одинокие фигуры в ореоле городского света, отбрасывающие длинные, искаженные тени на гравий крыши. Два клинка скрестились с сухим звоном, разрезая вечерний воздух. Они отрабатывали удары, вкладывая в каждый из них всю ярость, все отчаяние и всю веру. Удары, которые, как они верили, однажды проложат им дорогу в другой — отличный от их мир.
Не на том берегу
Рассвет в Нордэме был не триумфом света, а медленным, неохотным размыканием ночных покровов. Атлас выбежал на пустынные улицы Нордсайда, когда солнце лишь розовило копоть на восточных скатах крыш. Его кроссовки отбивали ритмичный стук по треснувшему асфальту Миллер-стрит — ровный, гипнотизирующий такт, заглушавший хаос в голове.
Бег был его метафизическим побегом. Единственным временем, когда он принадлежал себе, а не разобранным автомобилям, не восторженным трибунам и не смертельным расчетам. Он миновал громаду моста Пионеров — стального гиганта, чьи опоры упирались в их берег, а пролеты вели в сияющее царство стекла и бетона. Мост был похож на гигантский переключатель, замыкающий два разных мира.
Свернув в Айрон Энд на Причал Металлистов, Атлас попал в иную реальность. Воздух, еще не успевший пропитаться промышленной гарью, был свеж и влажен. Над водой клубился утренний туман, медленно отступая под натиском апрельского солнца, обнажая ржавые корпуса барж и начищенные до блеска рубки частных катеров. В небе с визгом носились чайки, устраивая базар над рыбными потрохами. Глухие гудки с реки звучали как эхо из другого времени — когда этот причал был полон жизни, а не превратился в музей под открытым небом.
Атлас бежал по старой набережной, мимо вросших в бетон якорей и цепей, ограждавших пешеходную зону. Когда-то символы чего-то прочного и нерушимого, они теперь лишь ржавели, как и всё в этом городе.
Он замедлил шаг у знакомого ларька с выцветшей вывеской «Тако-Сан». Из открытого окошка валил пар, неся запах пережаренных кукурузных лепешек и мяса сомнительного происхождения — аромат, казавшийся инородным в утренней прохладе. Атлас иногда гадал, что сегодня в меню: голуби или чайки. Скорее, голуби. Чайки были жестче и отдавали рыбой — не лучшая рекомендация даже для Нордсайда.
— Эй, спортсмен! — крикнула ему дородная мексиканка Мария, вытирая руки о заляпанный фартук.
Атлас лишь молча помахал ей в ответ, сбавляя темп. Он никогда не покупал здесь еды. Дело было не в пустом кошельке — он просто знал слишком много о том, как она готовится. Но Мария была ему почти родной частью этого утреннего ритуала.
Он остановился у самого края причала, вцепился в ледяные звенья якорной цепи, ловя ртом воздух. Пар вырывался из его легких и растворялся в речном мареве. А по ту сторону Норд-Ривер лежал другой город. Не Нордэм, а его глянцевая, отполированная витрина. Небоскребы делового центра подпирали небо, их стеклянные стены плавились в лучах восхода, словно слитки чистого золота. Там жизнь подчинялась иным законам. Законам, в которых слово «страховка» не было ругательством, отцы не угасали от рака, а матери не пропадали на двух работах лишь ради того, чтобы просто не сдохнуть с голоду.
Атлас сжимал цепь так, что кости белели на пальцах. Норд-Ривер была шире и глубже, чем казалась. Граница между «здесь» и «там». Между «выживанием» и «жизнью». Атлас ненавидел тот сияющий берег. Ненавидел его спокойную, сытую уверенность. Но больше всего он ненавидел то, как сильно туда хотел.