— МИА, УХОДИ! ЛЕЗЬ НАВЕРХ! СЕЙЧАС ЖЕ!
Его путь, видимо, заканчивался здесь: в этой узкой шахте — капилляре, наполняющемся чёрной кровью города.
Хаос поглотил всё. Вода прибывала. Сначала струйками, потом мощными потоками она хлестала из-под двери, из трещин в камне, заполняя узкое пространство шахты ледяной, бьющей в лицо кашей из пены, ила и мусора. Гидрокостюм превратился в ледяную кожу, не спасающую, а лишь продлевающую агонию. Холод пронзал до костей, парализуя мышцы, сковывая лёгкие. Сознание начало отключаться фрагментами. Его выносило к потолку — один судорожный, хриплый вдох, глоток воздуха, пропитанного ледяными брызгами, — и снова погружение в чёрную пучину, в рвущий всё водоворот, который закручивал его, как пустую оболочку.
На последнем издыхании, собрав волю в кулак, он сделал судорожный глоток воздуха и нырнул, упершись плечом в неподвижное железо. Бесполезно. Ржавая дверь не дрогнула. Избитые и закоченевшие мышцы больше не слушались. Поток, словно живой, сорвал его с места и с размаху швырнул о шершавую стену. В глазах вспыхнули и погасли искры. Вода накрыла с головой, и на этот раз воли вынырнуть уже не осталось.
Тело стало ватным, чужим. Веки налились свинцом. Сознание медленно гасло, словно экран кинескопного телевизора, поглощаемый нарастающим белым шумом. Боли не было — только ледяное, безразличное угасание. И сквозь эту фоновую пустоту, словно из другого измерения, пробился крик:
— Мэймэй! Эванс!
Сперва испуганный. Затем — яростный.
Форман. Настырный наглец всё же вернулся, чтобы убедиться, что был прав. Чтобы показать, что на этот раз Атлас отдал неверный приказ. И, как всегда, с Форманом было бесполезно спорить.
— Чёрт, Эванс!
Он орал, но вода поглощала слова, заполняя каждый дюйм пространства тяжёлым гулом. Звуки доносились сверху, через верхний срез двери, будто из иной реальности.
— Эванс!
Крик сорвался на хрип, стал отчаянным, бессильным воплем. И затем, сквозь рёв воды и нарастающий звон в ушах, пробились последние, самые страшные слова:
— Я за тобой вернусь!
В свете фонаря, отчаянно мечущегося в мутной взвеси, на долю секунды мелькнул угол той самой двери — немое свидетельство его заточения. И Атлас понял. Форман солгал. Ложь, которую кричат в бездну, чтобы не сойти с ума самому. Сюда никто не вернётся. Никогда. Разве что потом, чтобы выловить ещё один труп для безутешной матери. И то, если повезёт найти.
Перед ним оставался последний в жизни выбор: остаться здесь и захлебнуться, как десятки до него, или вползти в забитый пылью и тленом воздуховод, чтобы задохнуться там, в абсолютной, немой темноте. Выбор между двумя видами небытия. Инстинкт, древний и слепой, выбрал движение. Вверх.
Он оттолкнулся от стены, и вода, словно издеваясь, сама подхватила и подсунула его тело к узкому лазу. Последний путь. Атлас вполз внутрь. Вековая пыль, дремавшая в этой каменной трахее города, взметнулась, атакуя его — едкая, удушающая, моментально забивающая рот и нос едкой пастой из тлена и времени. Он едва дышал, каждый вдох был похож на последний, вырывал из горла сухой, пыльный кашель. А снизу, неумолимо и медленно, как пульс в аорте, поднималась вода, готовая добить его, если пыль окажется милосерднее.
Воздуховод оказался тесным. Стены впивались в плечи, шершавый камень скреб спину через гидрокостюм. Атлас оттолкнулся от хлюпающей темноты под ногами, нащупал выступ и полез вверх, движимый одним лишь слепым, рептильным инстинктом. Снизу, словно тяжёлое дыхание проснувшегося чудовища, доносилось бульканье и шипение наступающей воды. Этот звук слышался даже сквозь оглушительный, яростный стук собственной крови в висках.
Пыль атаковала с новой силой. Это была уже не взвесь, а плотная, удушающая пелена, материализовавшийся мрак. Свет фонаря на каске бессильно терялся в ней, освещая лишь колышущееся марево — мириады древних частиц, поднятых на последний танец. Атлас дышал через ладонь, но едкая смесь всё равно пробивалась внутрь, забивая носоглотку мелким порошком, от которого хотелось выть. Каждый вдох становился пыткой и клятвой, что это — не последний.
«Силикоз. Фиброз. Рак лёгких». Атлас вспоминал, чем платили те, кто рыл эти шахты. Чей прах он теперь вдыхал. Он лез вверх, упираясь в шершавый камень ободранными коленями и локтями, двигаясь через боль и удушье. Рюкзак с золотом, будто в этой абсурдной борьбе за глоток воздуха он ещё что-то значил, цеплялся за стены и тянул вниз, к воде, к концу. Мысль отпустить его, облегчить путь, мелькнула яркой и очевидной — и тут же утонула в волне яростного, беспримерного упрямства. Нет. Они заплатили за этот металл слишком дорого. Он не отпустит. Даже если этот груз станет гирей, которая утянет его на самое дно.