Вода настигала. Атлас чувствовал, как ледяная жижа омывает икры, щиколотки, цепкими пальцами хватает за пятки. Она прибывала с пугающей, неостановимой скоростью, заполняя собой каждый сантиметр пространства. Ещё немного — и этот вертикальный гроб превратится в заполненную наглухо трубу, его личную, затопленную могилу. Теперь он понимал, с какой идиотской простотой звучал тот вопрос о «свежих телах» отрядов Романо. Он чувствовал это на собственной шкуре — каково быть запертым в ловушке с поднимающейся, безликой стихией, которая не злится, а просто заполняет пустоту.
И тут его фонарь, пробиваясь сквозь пыльную завесу, выхватил из тьмы не глухую стенку, а решётку. Ржавую, изъеденную, но решётку. Сквозь её переплетения не было видно ничего, кроме тьмы, но… оттуда тянуло другим воздухом. Не запахом тления и вековой пыли, а запахом сырости и пустоты. Запахом, который мог принадлежать только большому, заброшенному пространству. Подвалу. Колодцу. Чёртовой, ни на что не похожей надежде.
Сердце колотилось, готовое разорвать рёбра. Собрав остаток сил в комок боли и ярости, Атлас изо всех сил упёрся спиной в холодные прутья. Металл дрогнул, заскрипел, но держался. Он ударил снова, с криком, в котором сплелись всё: ярость, отчаяние, слепая воля к жизни, чувствуя, как ледяная вода уже заливает его бёдра, подползая к поясу, сковывая движение. С третьего удара, с оглушительным лязгом рвущегося металла, решётка сорвалась с креплений и с тяжёлым, окончательным грохотом отлетела в темноту, откуда пахло спасением.
Перед ним зиял провал. А снизу, с нарастающим, глухим рокотом, неслась целая стена воды, готовая выплюнуть его в эту неизвестность или утопить здесь, в последнем убежище, так и не дав сделать последний шаг.
Воздуховод сузился в этом месте так, что камень скрипел по пластику гидрокостюма, сдирая с него последние клочья. Каждый дюйм давался с боем, ценой содранной кожи и хруста в суставах. И тут его взгляд, привыкший за эти часы выхватывать из тьмы угрозы и знаки, заметил на стенке, чуть выше головы, ржавую, но чёткую полосу — тёмную, как старая кровь. Отметку, оставленную когда-то водой. Уровень, выше которого прилив в этом каменном сосуде никогда не поднимался.
Он перевалился через этот невидимый, но столь явственный рубеж, и его охватила странная, почти иррациональная надежда — хрупкая, как тонкий ледок. Он был в безопасности от воды. Теперь его врагами стали лишь теснота, удушающая пыль и нарастающая, глухая боль в каждом мускуле. Атлас продолжил путь, движимый уже не инстинктом, а этой новой, хрупкой уверенностью.
И вскоре он уперся в него. Не просто сужение, а скальный выступ, вросший в конструкцию шахты, словно чей-то гигантский кулак, сжавший трубу в поперечнике. Гладкий, отполированный временем и случайными касаниями камень образовывал крутой, казалось бы, невозможный изгиб.
Атлас застрял. Рюкзак с золотом яростно цеплялся за стены, не давая протиснуться. Сорвав пряжку нагрудного ремня с силой, от которой хрустнули пальцы, он протолкнул рюкзак вперёд, в темноту, а затем, выдохнув весь воздух из лёгких до последней молекулы и вжимаясь в камень рёбрами до хруста, пополз сам. Гидрокостюм на спине не выдержал — разорвался с противным, влажным треском, похожим на рвущуюся плоть. Острый выступ тут же впился в оголённую кожу, оставив горячий, мокрый след.
Любой из «штрафников» Романо — взрослый, крепко сбитый мужчина — застрял бы здесь намертво, обрекая себя на медленную, осознанную смерть в каменных объятиях. Эта мысль пронеслась обжигающим, почти оскорбительным осколком ясности: Атлас выживал сейчас лишь ценой того, что не стал таким, как они. Его тело, недокормленное, гибкое и тощее от бесконечного бега по крышам и задворкам Нордэма, стало в эту секунду его единственным козырем. Оружием, которое он не выбирал.
Время потеряло смысл, растеклось, как тень. Минуты спрессовались в тяжёлые, свинцовые часы, часы — в сырую, беззвёздную вечность. Он уже не помнил, когда начался этот кошмар, и было ли вообще что-то до него. Он полз, как автомат, отключив сознание, экономя каждый глоток спёртого, едкого воздуха. Существовал только примитивный ритуал: рука, колено, выдох, вдох, наполненный известковой пылью, которая теперь казалась на вкус как пепел. Он кашлял до спазмов, до слёз, и каждый раз ему казалось, что вот сейчас, с очередным хриплым вывертом, лёгкие вырвутся наружу через горло кровавым, пульсирующим комом.