Они с сестрой нашли способ перепрыгнуть через эту реку, и все свои силы последние несколько лет вкладывали в этот план. Стипендия в Принстоне. За последние пару десятков лет в требования внесли столько пунктов о «разностороннем развитии» и «лидерских качествах», что у таких, как они, появился призрачный шанс. Крохотный, но другой город им не оставил.
Атлас делал ставку на фехтование и изобразительное искусство, Миа — на общественные работы и фортепиано. Проклятые пляски в аляповатых шмотках чирлидеров стали их общим вкладом в резюме. Вот только общественный центр, ютящийся в стенах отжившего мюзик-холла «Монарх», доживал последние дни. Атлас мог фехтовать на крыше и рисовать дома, а Мие не повезло. Ни у кого в Нордсайде не стояло дома настроенного пианино. Ей приходилось подрабатывать в церкви, чтобы иметь возможность играть на их старом «Стейнвее», иначе навык ржавел. Мастерство, как лезвие, требовало постоянной точки. Атлас знал это лучше всех.
Он с силой оперся о холодные звенья цепи, глядя на маслянистую воду. Мысли об их хрупком плане были прерваны хриплым голосом.
— Че, парень, смотришь, как богатые завтракают? — это был Луис, старый рыбак и постоянный обитатель причала. Его смуглое лицо было испещрено морщинами, будто карта всех штормов, что он пережил. В Нордсайде редко доживали до таких лет, но Луису это удалось. — Держи, жена наготовила, не пропадать же добру. — Он протянул сандвич в вощеной бумаге.
Выглядел он куда заманчивее, чем дым из «Тако-Сан». Пахло свежим хлебом и чем-то съедобным. Возможно, внутри была даже не голубятина. Атлас, не колеблясь, взял еду.
— Спасибо, Луис. Передай Этель спасибо.
Здесь, на причале, между ними не было ни возраста, ни цвета кожи. Были только двое с одного берега, глядящих на чужое благополучие.
— Она тебя по утрам видит, все говорит – «этот мальчик, как призрак, бежит и ни разу не улыбнется».
— Я и есть призрак, — хмыкнул Атлас, вгрызаясь в сэндвич.
— Ну, призрак, — Луис хитро сощурился. — Кажется, к тебе твои живые.
Атлас обернулся. По набережной к нему спешила Джулия, толкая перед собой коляску. Даже после бессонных ночей и вечной усталости она была ослепительно красива. Ее темная кожа на утреннем солнце отливала медью, а лицо, обычно отмеченное заботой, сейчас озаряла улыбка.
В коляске сидел Эй-Джей. Малыш, в котором причудливо смешались черты двух рас — кудряшки цвета темного меда, щеки булочками и... глаза. Серые, бездонные, холодные. Глаза Вулфов. Такие же, как у Атласа, как у его брата Ашера. Фамильная черта их «волчьего выводка», пробившаяся сквозь все наследственные барьеры. Увидев дядю, малыш радостно залопотал и потянулся к нему пухлыми ручками.
Атлас наклонился и легко подхватил племянника. Ребенок крепко вцепился маленькой ладонью в его пропотевшую майку.
— Вот это рост! Скоро с тобой в баскетбол играть будем, — голос Атласа наконец смягчился, в нем появились несвойственные, теплые нотки. — Будешь играть с дядей, Эй Джей?
Он защекотал ребенка, и тот заливисто засмеялся. Лишь потом Атлас поднял взгляд на Джулию.
— И тебе привет, Джулс, — приветствие запоздало, но он сгладил это неловким, стремительным поцелуем в щеку.
— Как вы? — спросила Джулия, поправляя одеяльце в коляске. Ее взгляд снова стал серьезным, врачующим. — Справляетесь? Как папа? Нужны лекарства?
— Справляемся, — коротко ответил Атлас, покачивая племянника на руках. Стандартная, отработанная фраза. Он видел, что Джулия не верит. Она знала цену их «справляемся».
— Шарлотта… — имя свекрови Джулия произнесла осторожно, будто пробуя на вкус рану.
Атлас покачал головой, все еще глядя на племянника.
— Она из Вулфов, Джулс. Ей нужно время. Свыкнуться.
«Свыкнуться» было колоссальным преуменьшением. Род Вулфов уходил корнями в туманные предрассудки и кодекс чести, написанный кровью. Выбор старшего сына, Ашера, стал для Шарлотты не радостью, а ударом по самой основе ее мира. Смешение кровей она восприняла не как рождение новой жизни, а как предательство старой. Глупо. Мать даже не представляла, сколько теряла. Она лишала себя вот этого — возможности подержать на руках внука, чей один-единственный смех мог растопить лед в любом сердце. Но Шарлотта Вулф не переступала порог их дома. Даже рождение Эй-Джея не сдвинуло ее с мертвой точки. Для нее внук был не плотью от плоти, а живым укором, вечным напоминанием о сыне-«перебежчике».