— Знаю. Ничего не изменилось, но, — Джулия порылась в сумочке и достала несколько свернутых купюр. — Возьми, Атти. Хоть на что-то. На что угодно…
Он резко покачал головой, аккуратно возвращая малыша обратно в коляску.
— Нет. Ты лучше отложи это для себя. И для него, — он кивнул на племянника. — Черный день еще никто не отменял. А у вас он может наступить в любой момент.
Он посмотрел на Джулию, и в его глазах мелькнуло что-то тяжелое, предостерегающее.
— Скажи ему… Скажи Ашеру, чтобы был осторожнее. Бизнес Романо… — Атлас запнулся, подбирая слова. — Это не армия. Здесь не уходят в отставку. Понимаешь?
Он видел, как дрогнуло ее лицо. Джулия все понимала. Возможно, даже больше него.
— Побегу, — бросил Атлас, чмокнув ее в щеку.
Он развернулся и рванул с места, обратно в сторону Миллер-стрит, оставив Джулию с Эй Джеем на фоне сияющего, равнодушного города. Он бежал, чувствуя, как тяжесть взрослых проблем, чужих и своих, впивается в плечи острыми когтями. И единственным ответом был бег. Все быстрее. Пока ноги не онемеют, а мысли не перестанут мучить. Его кроссовки отбивали дробный ритм по плитам набережной, но сегодня бег не приносил облегчения. На перекрестке с Кей-стрит он замедлился, переводя дыхание, и его взгляд автоматически упал на бар «Халф-Вулф».
Заведение еще не открылось, но у входа, словно нарочито небрежный граффити, кучковалась банда байкеров. Косухи, испещренные нашивками, закатанные рукава, обнажавшие поплывшие армейские татуировки, кривые, лишенные веселья усмешки. «Бешеные Псы». Они давно стали частью пейзажа Нордсайда — грубой, грязной частью.
Атлас замер, став невидимым зрителем. Его сердце, уже выбивавшее дробь от бега, участило ритм, перейдя на тревожную, знакомую симфонию. Один из байкеров, массивный, с каменным, непроницаемым лицом, отделился от стаи, прислонившись к стене. Он снял шлем.
На солнце блеснули знакомые черты. Ашер. Его старший брат. Икар, чьи крылья — обшивка F-16 — вспыхнули над сирийской пустыней. Тот, кто улетел героем в униформе, вернулся в коже, пропахшей бензином и чужим страхом. Ашер поднял голову, и его взгляд — тяжелый, усталый, выжженный — нашел Атласа через улицу. На долю секунды в глубине его серых глаз мелькнула искра — не то признания, не то немого предупреждения. Затем — короткий, едва заметный кивок. Язык их племени.
Атлас ответил тем же. Ни улыбки, ни приветствия. Лишь констатация: «Я тебя вижу. Ты меня видишь. Мы по-прежнему на одном берегу грязной реки, только ты уже по уши в ней».
Он развернулся и побежал прочь, чувствуя спиной вес этого взгляда. Икар, обжегшийся о солнце, теперь носил его изображение на плече, отбитый иглой в кожу. Сейчас она пряталась под рукавом куртки, но Атлас знал, что она там есть. Его же собственный карандашный набросок, который Ашер когда-то назвал «слишком пафосным», теперь навеки вколочен в его плоть. Ирония судьбы? Или крик? Рисовать можно было на чем угодно. И за это, как выяснилось, платили куда лучше, чем за картины на холстах для приемной комиссии Принстона.
Дом встретил стерильным запахом дезинфекции, въевшимся в стены, и гнетущей тишиной, которую не решались нарушить даже доносящиеся с улицы звуки. Матери уже не было — она растворилась в утренней смене, чтобы к вечеру уйти на вторую. На плите, в исцарапаной эмалированной кастрюле, его дожидалась овсянка. Сваренная на воде. Безвкусная, серая масса, топливо для существования, а не еда для жизни. Атлас с отвращением отставил кастрюлю в сторону. Иногда даже животный инстинкт выживания сдавался перед тошнотворной беспросветностью этого бытия.
Из спальни бесшумно вышла Миа, на ходу заплетая растрепанные волосы. Ее лицо было прозрачным от усталости, под глазами залегла густая тень.
— Где ты был? — ее голос сорвался на резкую, материнскую нотку. — Опять на набережной? Почему один?
Атлас, все еще переводя дух, покачал головой.
— Тебе нельзя. Одной — тем более.
— Я не фарфоровая кукла! — вспыхнула она, ее глаза сверкнули обидой.