— Дело не в хрупкости, — его голос оставался ровным, но в нем зазвучала сталь. — Речь о том, что ты белая девушка в Нордсайде. Нельзя. Даже местной. Одна на пустынной набережной. Ты хочешь, мы опознавали твой труп? — Он посмотрел на нее прямо. — Бегай на школьном стадионе. За забором. Это безопаснее.
Миа сжала губы, понимая, что он прав, но ненавидела эту правду. Она ненавидела все эти ограничения, эту невидимую клетку. Такова их натура. Полуволки любят свободу. Они навсегда останутся дикими. Они могли прикидываться ручными, терпеливо ждать, подставлять шею для ошейника. Но в их крови навсегда оставалась тоска по воле, а в пасти — привкус будущей крови. Они всегда держали нос по ветру, вынюхивая малейшую возможность. И когда она представится, не задумываясь перегрызут глотку сторожевому псу и укусят протянутую руку, лишь бы вырваться на свободу.
— Ладно. А ты идешь в школу? — спросила она, меняя тему.
— Да. А ты?
— Моя очередь смотреть за отцом, — она кивнула в сторону закрытой двери спальни. — Он еще спит. Встретимся на игре.
Атлас всегда удивлялся, как ей это удавалось. В ее дежурство отец всегда спал беспробудным сном. Атлас молча подошел к двери их комнаты и приоткрыл ее. В полумраке угадывалась фигура на кровати, неподвижная и хрупкая. Воздух был густым и спертым, пах лекарствами и болезнью. Он смотрел на эту дверь, за которой медленно угасал его отец, и чувствовал, как знакомое, холодное бешенство подступает к горлу. Они не могли так больше. Они не могли позволить ему умирать в этой комнате, пока они едят овсянку на воде и боятся лишний раз выйти на улицу.
«Скоро, — подумал он, глядя на дверь. — Это скоро закончится. Или мы все выберемся. Или сгорим, пытаясь».
Правила территории
Косые солнечные лучи пробивались сквозь запыленное окно школьного коридора. Они не освещали, а лишь подсвечивали — взвесь пылинок, клубящуюся в воздухе, пропитанном кислым коктейлем из запахов: истоптанный линолеум, дешевый дезодорант, въевшийся в стены дух немытого фритюра. Атлас стоял, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Внутри него была та же вибрация, что и в моторе разбираемой «Хонды» — ровный, подавленный гул. Взгляд сфокусировался на мухе. Она билась о стекло с истошным, яростным упорством: жужжала, отскакивала, замирала на секунду и снова бросалась в атаку, ударяясь о невидимую преграду. Ее маленький мир ограничивался этим коридором, а там, за стеклом, простирался Нордэм — серый, величественный, равнодушный. Дымовые трубы, словно обугленные пни после пожара, гранитные шпили ратуши, уколовшие небо, трезубец статуи Посейдона у одноименной гостиницы на Оушен-Авеню — немые свидетели времен, когда город еще не разучился мечтать.
«Бьется», — констатировал внутренний голос Атласа, холодный и четкий. Как мы. Как все они. Он не чувствовал жалости к насекомому, лишь холодное, аналитическое понимание. Они с мухой были частицами одной системы, заброшенными в неправильную точку координат. У них оставалось лишь два алгоритма существования: самоуничтожиться, разбившись в лепешку, или найти уязвимость. Слабое место в стекле, незаметную щель в раме. Или — самый эффективный, но и самый рискованный путь — дождаться, пока кто-то с той стороны приоткроет форточку. А если не дождешься... значит, нужно научиться открывать ее самому. Ломом, монтировкой, зубами. Любой ценой.
— Эванс, не спи! На выход! Автобус ждет!
Голос тренера Донована, сиплый от многолетних криков на поле и сигарет, врезался в его размышления. Атлас оттолкнулся от стекла, оставив на нем жирный отпечаток лба. Муха, воспользовавшись моментом покоя, забилась в угол.
Автобус. Когда двери с шипением захлопнулись, Атлас почувствовал не облегчение, а смену одной клетки на другую. Консервная банках на колесах, вонявшая бензином, потом и нестиранной одеждой, вывалил их у подножия школы, больше похожей на дворец из стекла и полированного металла. «Нордсайдские Вороны» вышли навстречу холодному ветру и любопытным, брезгливым взглядам учеников, толпившихся у входа. Облаченные в привычную для улиц «вторую кожу» — потертые джинсы, толстовки с капюшонами, куртки-косухи, выходцы из Нордсайда виделись кучкой сметенного мусора.
Атлас провел ладонью по безупречно гладкой, холодной стене. Такой чистоты он не видел даже в госпитале. Вся их ярость, вся злоба, которую они привезли с собой из гетто, казалась здесь неуместной, мелкой. Ее поглощала эта давящая, удушающая идиллия. И от этого ненависть становилась только острее. Раздевалка для гостей поражала стерильным, почти больничным порядком. Пахло не просто хлоркой, а дорогим антисептиком с легкой отдушкой, словно здесь не просто мылись, а проводили дезинфекцию после чумы, которой для них, видимо, и был Нордсайд. Скамейки не просто были целыми, а без ни единой царапины. Замки на шкафчиках блестели, как инструменты в операционной. В горле встал ком — не просто зависть, а чувство глубочайшей, унизительной несправедливости.