Атлас молча, механически переодевался. Голос тренера Донована, пытавшегося что-то бодрящее кричать, доносился словно сквозь вату, тонул в гулком, равнодушном эхе чужого пространства. Эванс снял свою заношенную, пропахшую бензином толстовку и надел майку чирлидера. Ярко-синяя, ослепительно блестящая ткань резала глаза. Атлас поймал свое отражение в зеркальной поверхности шкафчика: искаженное, размытое лицо. Парень с руками, привыкшими крутить гайки и держать рапиру, облаченный в клоунский, кричащий наряд. Абсурд? Нет. Инвестиция. Химическая формула их спасения. У Мии в запасе еще год. У него — считанные месяцы. Этот клоунский наряд был ценой, и Атлас был готов ее заплатить.
Дверь распахнулась без стука, впустив гул трибун. На пороге стояла Миа, уже переодетая. Короткая юбка, обтягивающая майка. На вешалке этот костюм выглядел бы вызывающе, но на Мие, с ее субтильной, хрупкой фигурой, форма казалась костюмом, надетым на не по годам серьезного ребенка. Ее детская худоба, которую не могли победить годы, теперь была прошита стальными нитями мышц.
— Атти, пошли, — ее пальцы, холодные и цепкие, впились в его запястье. Не просьба, а команда. Приказ спасаться бегством из этой стерильной ловушки.
Они выскочили через боковую дверь, и на них обрушился оглушительный гул. Трибуны зала, полные людей, местные болельщики, одетые в дорогую форму цветов их команды — малиновый и белый, — смотрели на нордсайдцев не как на соперников, а как на диковинных зверей из зоопарка. Чирлидеры команды хозяев: девушки с одинаковыми улыбками-масками, идеальными укладками и имплантами, выполняли сложные, отточенные пирамиды. Их тела, отшлифованные до глянцевого блеска, выписывали сложные, выверенные до дюйма пирамиды. В их движениях безупречная синхронность дорогих аниматоров, но ни капли души — только результат вложенных инвестиций и труда персональных тренеров. Они были живым воплощением того самого «светлого будущего» за рекой — красивым, холодным и абсолютно недосягаемым.
Тренер чирлидеров Нордсайда, миссис Эверетт, женщина с лицом, на котором нервный тик боролся с остатками былого энтузиазма, собрала свою разношерстную группу. Ее взгляд скользнул по лицам — вымученно-бодрым, напуганным, отрешенным.
— Запомните, вы здесь не для них, — ее голос пробивался сквозь нарастающий гул, как шепот сквозь ураган. — Вы здесь для наших парней. Делайте то, что отрабатывали. Просто делайте. И постарайтесь не смотреть на трибуны.
— Готов? — Миа встала рядом с Атласом, вжимаясь плечом в его руку. Ее пальцы были сжаты в кулаки так, что тонкие костяшки выпирали, белые от напряжения, как у мраморной статуи.
— Всегда, — коротко бросил он. «Система активирована. Механизм готов к работе». Мысли текли ровным, холодным потоком, заглушая внешний хаос.
Воздух в зале не вибрировал — он кипел. Рев трибун, оглушительные завывания школьного оркестра, пытавшегося усмирить эту стихию маршевым ритмом, — здесь царил неконтролируемый выброс чужой энергии. Ровный гул конвейера в «Нордвинде» был предсказуем. Это — нет.
Мимо, запыхавшийся, с лицом, лоснящимся от пота и азарта, промчался Джером в промокшей насквозь форме. Его мощное тело было разгорячено игрой. Увидев Мию, он на бегу широко, по-мальчишески расплылся в улыбке. Искренней, открытой. Слишком человечной, что казалась неуместно в лихорадке конкурентной борьбы. И в отлаженном механизме Атласа что-то щелкнуло. Его взгляд, секунду назад расфокусированный, мгновенно нашел цель: улыбка, направленная на сестру. Задержка взгляда на доли секунды дольше стандартного дружеского жеста.
«Посторонний сигнал. Несанкционированное вмешательство в работу системы». Холодная игла ревности, острая и абсолютно иррациональная, кольнула где-то глубоко внутри. Джером был другом. Братом. Но Миа была его кровью. Его тенью и самым уязвимым звеном. Критически важным, калиброванным компонентом в хрупком механизме их побега. Никто не имел права вносить в его расчеты эмоциональные переменные, создавать лишние вибрации, угрожающие стабильности всей конструкции.