— Порадуй, — хрипло выдавил Дэдди, отрывая взгляд от призрака себя в отражении.
Кира в ответ лишь подняла палец, дав бармену беззвучную команду: «Двойной эспрессо». Ни сахара, ни взгляда в сторону виски. Ничего, что могло бы смягчить остроту момента.
Ван Смут двинулась к угловому столику, утопающему в тени, и заняла место спиной к стене, лицом к входу. Дэдди, будто на невидимой нити, последовал за ней и опустился на противоположный стул. Фарфоровая чашка с густой, чёрной жидкостью появилась перед ней беззвучно. Кира взяла её, не глядя, сделала первый маленький, обжигающий глоток. И только потом, поставив чашку на блюдце с тихим, но отчётливым лязгом, произнесла:
— По слухам, он ушёл в «Копи».
Копи. Слово повисло между ними. Дэдди почувствовал, как у него внутри всё сжалось в один ледяной ком. Он не стал спрашивать, чьи это слухи. В мире Романо слухи — это просто мягкая форма приказа. В уме щёлкнуло с глухим, металлическим звуком — поворот ключа в замке сейфа. Дерьмо. Чистейшей пробы. Логика Кельта, беспощадная в своей простоте: попытаться аннулировать неоплатный долг не деньгами, а единственной валютой, которая всегда при нём. Собственной плотью. Не расплатиться, а совершить акт хирургического отсечения — одним резким движением отрубить себя от мира живых, из должника превратившись в легенду. В кровавую байку, которую будут шепотом пересказывать в тёмных углах Нордэма, пока не сотрутся все реальные черты лица, оставив только силуэт, ушедший в «Копи». Дон понял — это не бегство, а последнее, отчаянное балансирование на краю, попытка перевести личный крах в вечный миф.
«Копи». Не место — миф. Лабиринт катакомб под чревом Нордэма, куда проблемы не решали, а сбрасывали, как отработанный шлак. Последняя инстанция. Отправить туда мог лишь один человек, но голос Романо никогда не звучал в приказах такого рода. Его руки оставались безупречно чисты. Он лишь ронял намёк, лёгкий, как пепел с сигары, а безликая, вечно голодная «семья» — этот совершенный механизм из страха и долга — подхватывала его и доводила до чёрного, бесшумного финала. Идеально. Безупречно. Цинично до гениальности.
Дэдди остался не просто ни с чем, которое тяжелее любого груза. Он остался без напарника, с чужим, неподъёмным долгом на согнутой шее и с леденящим пониманием: внезапная пустота, зияющая дыра на месте Кельта, уже не проблема, а выгода. И кому-то она на руку.
— Романо слухи не схавает, — Дэдди выдавил сквозь стиснутые зубы, взгляд прилип к движению тряпки в руках бармена. Та скрипела по стеклу с таким усердием, будто стирала само доказательство чьего-то существования. — Ему подавай факты. Тело. А у нас — хер.
Кира не ответила сразу: сделала ещё один глоток — словно отмеряла не кофеин, а критически важную дистанцию между мыслью и озвучиванием. В глазах ни тени сочувствия. Лишь расчёт. Чистая, безэмоциональная логика, перемалывающая варианты.
— Тогда брось ему косточки, — наконец произнесла она, поставив чашку на стойку. Фарфор издал тонкий, звенящий звук, похожий на удар хрустального колокольчика по лезвию ножа.
Сама мысль, будто гнилой плод, созревший в сознании, вдруг сорвался с ветки и упал между ними с тихим, отчётливым стуком. Дэдди почувствовал свело челюсти. Идея уже гнездилась в мозгу — отвратительный паразит, точащий изнутри. Дэдди прокручивал эту чёрную арифметику: два никому не нужных отродья в обмен на один долг, который душит. Щелчок признания прозвучал в мыслях громко и неприлично, как звук взломанного замка.
— Они же дети, блядь, — выдохнул Дэдди, но голос лишился жара. Констатация, а не возражение. — Не товар.
— Скажи это Романо, когда он начнёт сверять баланс, — безжалостно парировала Ван Смут. — Мы все когда-то были детьми, — она не добавила: пока не стали цифрами в бухгалтерской книге.
Кира не открывала мысль полностью — лишь снимала покровы и обнажала то, что и так проросло в душу ядовитым корнем. В ту самую глубину, где зрели точки невозврата. Дэдди уже просчитал варианты и прикинул план действий. Намерения вставали на новые рельсы. Он уже не думал «стоит ли», а считал «как». Механика предательства заменила моральную арифметику.