Атлас едко усмехнулся, чувствуя, как его собственный план рассыпается в прах перед этой безупречной логикой.
— До двадцати? Не граммов. Процентов.
— Ты опять меня не слушал, — невозмутимо парировала Миа, будто констатировала факт неработоспособности детали. — До нуля. Мои двадцать вы отдадите Ирландцу. Это его цена за то, чтобы быть вашим амортизатором. Он согласится. Он отчаянный.
Она встала, и ее тень, худая и острая, легла на рюкзак.
— Моя доля — не проценты с барыша, Атти, — ее голос стал тише, но от этого лишь весомее. — Моя доля — ваша свобода. Пока вы собирались играть в гангстеров, страхую ваши спины. Мой план — единственная причина, по которой вы не окажетесь в камере к следующему понедельнику.
Он смотрел на нее, и впервые за долгие годы видел не сестру, а чужого, опасного оператора, вычисляющего вероятности в уравнении, где их жизни были всего лишь переменными. Ее план был хорош. Смертельно эффективен. В нем была та самая железная логика, которую он так ценил в разборе машин — каждая деталь на своем месте, каждый риск просчитан и нивелирован.
Двадцать процентов — плата за их с Джеромом глупость и слепоту. И она права — это единственный разумный выход. Самый обидный, самый унизительный... и единственно верный. Она права. Всегда права. Атлас не видел этого, потому что смотрел на нее как на ребенка. Как на свою ответственность. А она все это время была ему ровней. И, возможно, в чем-то — превосходящим.
Она больше не его тень, не младшая сестра, которую нужно защищать. Она — та, кто уничтожал следы. Иронично, ведь происходила она из рода тех, кого учили их читать. Вулфы — одни из самых известных охотников на ведьм в истории Северо-Востока, и одна из них, похоже, родилась не по ту сторону костра. Атлас, видимо, тоже. Он чувствовал, как под ногами разгорается пламя. Они уже горели. Просто огонь был пока невидим.
Горькая пилюля, от которой сводило скулы, застряла в горле. Он так отчаянно цеплялся за роль лидера, защитника, того, кто вел их к свету. А оказалось, что Миа давно уже не следует за ним — она идет параллельным курсом, иногда подставляя плечо, а иногда безжалостно обрезая его крылья, чтобы он не разбился о скалы собственной самонадеянности.
Он посмотрел на рюкзак. Уже не просто на груз проблем, а на точку невозврата. Согласиться с Мией — значит признать, что его ярость и гордость вели их прямиком в ад. Отвергнуть — значит стать тем упрямым ослом, который тянет всех на дно. Атлас медленно кивнул. Не ей. Самому себе. Принятие решения.
— Ладно, — его голос прозвучал хрипло, сорвавшись с самого дна легких. — Делаем по-твоему.
Эти слова стоили ему дороже, чем любая драка, любая украденная машина. Они стоили ему короны, которую он никогда не носил, но чью тяжесть всегда ощущал на своих висках. Теперь он делил ее с той, кто оказался достоин. И впервые за долгое время он почувствовал не тяжесть ответственности, а странное, щемящее облегчение. Он был не один. Его тень обрела плоть, кровь и стальной, безжалостный разум.
Они уже горели. Но теперь, по крайней мере, они горели вместе. И если уж им суждено сгореть, то так, чтобы от их пламени осветился весь проклятый город, прежде чем он поглотит их окончательно.
Распад
Рассвет в Нордсайде не наступал — он просачивался сквозь пелену вечной копоти, как пятно на промокашке. Но на этот раз воздух откровенно горчил: не просто пах гарью — он стал ею, взвесью ядовитой сажи и прогоревших надежд. Сладковато-приторный дух паленой краски смешивался с тяжелым, тошнотворным запахом чего-то органического, что не имело права так пахнуть, — запахом, который впитывался в одежду, в волосы, в легкие и не выветривался, напоминая: это не просто пожар. Кремация.
Там, где вчера стоял «Нордвинд», теперь зияла черная, дымящаяся проплешина. Ангар обратился в хаотичный скелет из почерневших, скрюченных в предсмертной агонии стальных балок. Они все еще дымились, источая в сырой утренний воздух струйки ядовитого пара, словно души не упокоенных рвались в мир живых. Пожар бушевал с такой адской яростью, что оплавил стекла на соседних зданиях, превратив их в слепые, застывшие в ужасе глаза.
Атлас и Джером стояли, вцепившись в холодные звенья ограды, не в силах оторвать взгляд от пейзажа окончательной гибели. Тот холодный ужас, который вчера виделся абстрактной угрозой в полиэтиленовых кирпичах, теперь стал осязаемым — он лежал мертвым грузом в желудке, едким комом в горле, состоящим из пепла и осознания собственной смертности.