— Миа... — ее имя прозвучало не как обращение, а как приказ самому себе — сдерживаться. — ...сиди рядом с ним. Глаза — по периметру. Уши — настежь. На улицу ни шагу. Понятно?
Не просьба, а ультиматум. Атлас смотрел на нее, требуя не согласия, а капитуляции. В его взгляде читалась вся их история — годы, когда он был ее щитом, и горькое осознание, что теперь этот щит треснул, а меч она взяла в свои руки.
Джером кивнул, стараясь втянуть голову в плечи и выглядеть суровее. Получилось жалко, как у испуганного медвежонка. Миа же не произнесла ни слова: просто скользнула на пассажирское сиденье, ее поза была неестественно прямой, напряженной, как у сторожевого пса, учуявшего чужака на своей территории.
Атлас развернулся к Энди, доставая из сумки несколько десятков ярких, ядовито-зеленых пакетиков. Бренд «Зеленых Змей». Они лежали на его ладони, словно чешуя дохлой рептилии.
— Ты со мной. Розница. Просто будь собой, — что означало: несчастным, трясущимся от «ломки» белым парнем, готовым продать душу за дозу. Идеальная маскировка. Энди был частью пейзажа, таким же блеклым и ненужным, как окурок в сточной канаве.
— Атлас! — Голос сестры прозвучал негромко, но с такой четкостью, что перекрыл уличный гам.
Она не кричала, просто пронзила голосом пространство. Из окна на него устремился взгляд. Предупреждение: «Бойся!».
— Ни грамма. Ему. В руки. Помни, что я сказала, — руки изобразили в воздухе заводившуюся бензопилу.
— Я не идиот, — буркнул он, отводя глаза, и грубо подтолкнул Энди в спину, отправляя его вглубь ночи.
Джером с треском завел мотор, и старый форд, кашлянул дымом и медленно пополз прочь, растворяясь в гниющих потемках переулка. Атлас не видел, как Миа, оставшись в салоне, вцепилась пальцами в потрескавшуюся кожу сиденья так, что побелели костяшки. Не видел, как ее взгляд, полный холодной ярости и беспомощного страха, прилип к боковому зеркалу, пока их хвостовые огни не растаяли в ночи, оставив ее брата наедине с призраком и грузом смертельного товара. Не видел, но знал: это так. Он оставил свою «тень» во власти света, будто отрезал часть себя.
Район Дип Сеа вокруг Оушен-авеню — открытая, гноящаяся рана на теле Нордсайда. Когда-то парадная артерия, теперь — бесконечный ряд забитых фанерой витрин, словно выбитые зубы, дешевых мотелей «по-часово» и баров с закрашенными окнами, из-за которых доносился хриплый стон музыки. Воздух здесь был сладковатым — тошной смесью блевотины, дешевого парфюма, травки и медленного гниения.
Самым ярким пятном, раковой опухолью, оставалась гостиница «Посейдон». Трезубец статуи древнегреческого бога венчал фасад вертепа, за которым сновали по тротуарам бледные тени. Огромный, бесконтрольный бордель и наркоманский притон, где душа и тело продавались за пару смятых банкнот.
Атлас работал быстро и методично. Короткий шепот в подворотне, похожий на шипение змеи. Быстрый, скрытый от чужих глаз обмен. Шелест купюр, шуршащих, как опавшие листья на могиле. Энди шел за ним по пятам, его тень цеплялась за тень Атласа. Глаза Ирландца были неестественно широкими, зрачки — черными безднами, а руки дрожали мелкой, предательской дрожью. Он был своим в этом аду — его болезненная худоба и пустота во взгляде были лучшей маскировкой. Он был живым щитом, и Атлас безжалостно толкал его перед собой в самое пекло.
Именно тогда к ним подошел здоровый коренастый парень. Чисто гвоздь, вбитый в гниющую плоть Оушен-авеню. Движения рваные и хаотичные, глаза — два заброшенных колодца. От него буквально веяло смертью. Но не это заставило Атласа замереть, превратившись в ледяную статую. В тусклом, больном свете уличного фонаря он успел его рассмотреть. Широкая куртка была застегнута наглухо, скрывая очертания оружия — с такими, как он, ствол был такой же частью тела, как рука. И на шее, чуть выше ворота, темнела татуировка. Не кричащая бандитская нашивка, а нечто иное, куда более личное и оттого — жуткое. Узнаваемое.
«Распад». Стилизованная геометричная голова волка, но будто бы разбитая на осколки, которые удерживались вместе лишь рваными, абстрактными линиями. Символ существа, теряющего связь с собственной природой и рассудком. Он продал эскиз за двадцатку и вот теперь видел на коже — кривой, неидеальный, будто сделанный в дешевом подпольном салоне, но узнаваемый до боли.
— Две «десяточки», — голос пустой, мертвый с привычной наркоманской хрипотцой.