— Завали, Кира! — крип хрипло рванулся и тут же сдулся, как проколотая шина. — У нас выхода не было. У них… может, и есть.
Дэдди уставился в потёртую стойку, лишь бы не встречаться с её взглядом. И оба знали — это последний, жалкий выдох перед тем, как смириться. Совесть, поношенная, истрёпанная, медленно, со скрипом, поворачивалась нужной стороной — той, что уже давно срослась с грязью Нордсайда. Оставалось сделать шаг.
Снаружи донеслось шуршание шин по мокрой плёнке асфальта. Резкие, чёткие хлопки дверей разрезали тишину. Затем — размеренная поступь, отмеряющая шаги с безошибочной регулярностью метронома.
Дэдди медленно, будто преодолевая сопротивление густого воздуха, повернулся к окну. Сквозь завесу мутных потёков, в угасающей акварели сумерек, замер чёрный «Лексус» с тонированными стёклами. Неподвижный, отполированный до зеркального блеска, он казался не автомобилем, а катафалком, ожидающим «клиента». Двое в безупречных тёмно-серых пальто уже стояли на тротуаре. Не осматривались. Не закуривали. Их взгляды, пустые и прицельные, были прикованы к двери «Халф-Волка».
«Коллекторы», — пронеслось в сознании Дэдди. Не солдаты, не грубая сила. Посланцы к тому моменту, когда кредит доверия исчерпан, и лимит на отсрочки аннулирован. Безличное, безапелляционное приглашение от самого Дона Романо.
По спине Дэдди пробежал острый трепет — сухая изморозь инстинктивного страха, мгновенно растворённая в приливной волне липкого, тошнотворного адреналина. Ложным надеждам и упрямым иллюзиям вынесен окончательный вердикт. Их время истекло.
— Кажется, твой кредитор проявляет безупречную пунктуальность, — отметила Кира, осушая чашку эспрессо. Ни один мускул не дрогнул на её лице.
Дэдди отвёл глаза от окна. Молча кивнув Кире — ни согласия, ни прощания, чистая констатация факта и общего знания — он двинулся к выходу. Потрёпанная кожаная куртка легла на плечи с тяжестью доспехов, надеваемых перед последней битвой. От глубокого вздоха грудью наполнилась воздухом с сигаретным дымом и той призрачной свободы, что отныне становилась достоянием прошлого. Дэдди толкнул дверь.
Ветер, острый и насыщенный гнилостной сыростью, ударил в лицо, словно пощёчина от самого города. Коллекторы повернули головы синхронно, с безупречной точностью деталей одного механизма. В глазах ни малейшего нетерпения. Только протокол.
— Вас ожидают, — произнёс один голос, лишённым тембра. Второй лишь обозначил едва уловимое движение рукой — не указывая, а обозначая траекторию, как стрелка на схеме. Констатация геометрической истины: точка «А» — тротуар. Точка «Б» — бархатная, поглощающая свет пустота за тонированным стеклом. И между ними — Дэдди Дон, превратившийся в живой вектор, в движущуюся единицу.
Глядя в клубившуюся тьму салона, Дэдди с ледяной ясностью осознал, что вез с собой в качестве платы. Не деньги. Не прах Кельта, а кое-что куда более ценное. Предложение. Два имени, которые ещё вчера дышали в сознании как крестники, отголоски чужой ответственности, сегодня совершали в душе тихий, необратимый метаморфоз. Они отщеплялись от человеческого, превращаясь в ресурс. Из плоти и крови — в цифры в колонке расхода. Из детей — в последний, отчаянный козырь, спрятанный в рукаве, и становились теми последними фигурами на доске, которые ещё можно передвинуть, чтобы отсрочить мат собственной судьбе.
Дэдди шагнул в салон. Резкий холод улицы сменился затхлым теплом, пропахшим искусственной «свежестью» и искусственной кожей. Дверь захлопнулась за ним с тихим щелчком, отсекающим одно измерение жизни и открывающим другое. Вместе с ним в салон проник горьковатый, металлический осадок на языке — не привкус, а уже химический состав крови, изменённый решением.
За тонированным стеклом Нордсайд плыл в струящихся подтеках. Дождь снова не лил, а шелестел. Бесконечный, тоскливый звук, будто кто-то ссыпал ржавые иголки на жестяные крыши, на потертые бока мусорных баков, на струпья асфальта. Грехов этого места не смыть, только разбавить и превратить грязь в однородную, блестящую пасту, в которой безнадежно вязли колеса, шаги и мысли.
Дэдди ощущал холод — не внешний, не сырость нордсайдских улиц, а иной. Тот, что сочился из самой сердцевины тишины, наполняющей салон почти осязаемой субстанцией. Холод, из взгляда в зеркале заднего вида — лишённого глубины, словно отполированная пластина стали. Дэдди не везли, как гостя, а транспортировали, как груз. Из точки “А”, где он еще главарь Бешеных Псов, в точку “Б”, где он, вероятно, неопознанный труп в Норд-Ривер.