Атлас чувствовал, как из пореза на лбу, под шершавой тканью мешка, медленно струится кровь. Теплая, соленая. Перед глазами стояла бледная маска лица Энди, слышались его хрипы в темноте салона. Поездка была короткой, но в ней уместилась вечность, чтобы прочувствовать каждый поворот, каждое торможение, пытаясь сложить в голове карту своего последнего пути.
Машина остановилась. Их выдернули наружу, и на секунду — сквозь редкое плетение ткани, прежде чем его грубо поволокли за собой — Атлас мельком увидел ржавый, обшарпанный фасад фабричного здания.
Воздух сменился резко. Уличная гарь растворилась, уступив место влажному, тяжелому смраду. Пахло хлоркой, паром и чем-то медным, сладковатым — окисленное железо и... мясо. Глухой гул машин и шипение пара заполнили уши. Его толкали вперед, и он несколько раз прошел через что-то тяжелое и хлопающее его по лицу и плечам. Силиконовые шторы. Как на бойне. Или в гигантском холодильнике для туш.
Их втолкнули в огромное, гулкое пространство. Звуки шагов и дыхания отражались от бетонных стен, теряясь где-то под потолком. Воздух пропитался едким коктейлем из химикатов и сырости, под которым все равно проступал тот самый сладковатый, металлический дух — запах крови, которую отмывали, но не смогли смыть до конца. Монотонный гул механизмов заполнял собой все, как биение стального сердца. Это был идеальный, стерилизующий ад. Место, где можно было смыть любые грехи, включая сам факт существования человеческой плоти.
Их усадили на скрипящие металлические стулья. Мешки не сняли. Мир просматривался, как через грязный объектив: размыто, в расфокусе. Атлас не видел лиц, лишь силуэты, двигавшиеся в контровом свете. Его собственное дыхание казалось ему оглушительно громким. И тогда он услышал голос, от которого кровь в жилах действительно застыла.
— Вот твои шкуроходы с партией из угнанной тачки, — раздался неспешный, до жути знакомый голос, гулко отразившийся под промерзшими сводами цеха.
Детектив Морс. Продажный мусор сознательно отправил их на бойню.
— Я своё отработал, Ёж, — в его скрипучем голосе слышалась не просьба, а привычное, циничное требование.
Последовал сухой, быстрый шелест пачки купюр. Плата за живой товар.
— Не зря тебя кормим, старый пес, — раздался другой голос. Молодой, с холодной, резкой ноткой. Без благодарности, лишь с насмешкой, которую бросают стервятнику.
Ёж. Эрик Хейз. Один из верхушки Змей.
— Пусть Романо думает, что какой-то левый мудак поднял его лёд, — почти небрежно бросил Хейз, и Атлас почувствовал, как у него внутри все сжимается в один спрессованный ком ужаса.
— Он уже назначил награду за головы торгашей мимо кассы, — констатировал Морс, словно сообщал прогноз погоды.
— В твоих же интересах не трепаться, — Хейз тихо рассмеялся — сухим, самодовольным смешком, и крикнул уже удаляющимся шагам Морса: — Передай привет семье! Красивая у тебя дочка.
Тяжелые, усталые шаги Морса застучали по бетону, удаляясь. Глухой удар тяжелой двери прозвучал громче выстрела. Воцарилась тишина, которую рвали только гудящие механизмы и нарастающие хрипы Энди.
В наступившей тишине, нарушаемой гулом механизмов и хрипами Энди, осколки пазла сложились в голове Атласа с оглушительной ясностью. Лед был горячим дважды. Машина, которую они с Джеромом разбирали, — не случайность, а ошибка, сошедшая с конвейера. Хейз систематически «уводил» товар у своего же босса. Атлас с остальной шайкой не просто наступили на хвост гремучей змее. Они провалились в яму, где на дне две змеи пожирали друг друга. Признание — мгновенная смерть от Хейза. Молчание — медленная, мучительная казнь от Романо. Неизвестно, что предпочтительнее.
— Ну что, пацаны, — резкий голос Хейза вскрыл тишину. Он прозвучал так близко, что Атлас почувствовал движение воздуха. Хейз медленно прошелся за его спиной, оценивающе, словно мясник, тыкающий пальцем в тушу. — Похоже, у нас тут конфликт интересов. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. — Вернее... у вас мой товар, — поправил он сам себя, и его голос стал тихим, беззвучным шипением, от которого по спине побежали мурашки. — Из угнанной тачки…