Он снова зашел спереди. Атлас почувствовал, как дыхание Хейза касалось его лица через ткань — горячее, учащенное.
— Где остальное? — рявкнул Хейз, и его голос сорвался на крик, обнажив нерв. — Ты хоть понимаешь, во что влез, мелкий ублюдок?!
Атлас сидел в полной темноте, втягивая странный воздух, пахнущий хлоркой, паром и сладковатым душком разложения. Холодный круглый металл уперся ему в висок через ткань мешка. Сердце на мгновение замерло, а потом, странным образом, успокоилось. Из глубин памяти, из церкви Святого Игнатия, где он бывал с матерью и сестрой по воскресеньям, всплыли слова. Единственная молитва, вдолбленная преподобным Кроссом.
— Отец наш небесный... — его шепот был едва слышен даже ему самому.
Атлас не просил спасения. Он искал точку опоры бесконечном падении. Якорь в кромешной тьме.
— Да святится имя Твоё… Да приидет Царство Твоё... Да будет воля Твоя и на земле, как на небе — прошептал он, предвкушая, как палец на спусковом крючке напрягается. — Хлеб наш насущный дай нам…
Пульс отдавал эхом в висках. Глаза плотно закрыты. Перед ним не было ни стены, ни убежища — только эти слова, выстроенные в хрупкий щит.
— Потише, Хейз.
Новый голос прозвучал негромко, но с такой неоспоримой, врожденной властью, что палец Хейза на спусковом крючке замер, судя по тому, что Атлас еще дышал. Это был низкий, глубокий баритон, который Атлас не слышал месяцами, но который врезался в подкорку навсегда. Дэдди. Крестный. Голос, травивший байки и учивший разбирать Глок. Голос его Ангела-Хранителя, явившегося в самом сердце ада.
— Чо те, Дэдди? — голос Хейза срывался, сиплый от ярости и непотушенной агрессии. — Я тут работаю.
— Мы работаем, — поправил его Дэдди, и в этом «мы» был весь вес иерархии. Его шаги, тяжелые и размеренные, приблизились, заглушая механический гул. — Малолеток щемишь за свою лавочку?
— Палью не барыжу! — запальчиво выкрикнул Хейз, но в его голосе впервые прозвучала трещина, слабина.
— Не пизди, — Дэдди был спокоен, как поверхность омута. Атлас услышал, как тот наклонился, и воздух сдвинулся. — Посмотри на щенка, — он, должно быть, кивнул на Энди, чьи стоны становились все тише и реже, превращаясь в хрип. — Ему потрогать хватило, чтобы отъехать... — Дэдди сделал театральную паузу, давая осадку из страха и вины осесть на дно. — ...Или... ты решил слить чистяк мимо кассы Романо, пока основную партию не разбавили?
Атласу не нужно было видеть, чтобы понять. Его Ангел-Хранитель был не просто казначеем. Тот, кто сидел у горла финансовой артерии Дона Романо и следил, чтобы ни капли чужой алчности не просочилось мимо. И сейчас он только что вскрыл гнойник по имени Хейз скальпелем одного-единственного вопроса.
— Я в шоке, по-братски! — завопил Хейз, и в его голосе была уже не злоба, а искренняя, животная паника загнанного в угол зверя. — Ни ебу, откуда они это подняли! Все закручено под наше…
Воцарилась тяжелая, давящая пауза. Атлас чувствовал, как взгляд Дэдди, тяжелый и изучающий, скользил по нему сквозь грубую ткань мешка, словно рентген, просвечивающий до костей.
— Вот как. Шкуроходы, значит… — наконец, отчеканил Дэдди. — Тогда это мои клиенты. Согласен?
— Я их выкупил! — проорал Хейз, но это уже был лепет обреченного.
— Дон Романо говорит спасибо за честный труд, — и в тоне Дэдди поселилось столько же душевной теплоты, сколько в могильном камне. — А ты займись теми, кто у вас в цеху притырил. Понял меня?
Сильное, цепкое движение, и Атласа грубо дернули за локоть, заставив встать. Его мир снова сузился до темноты, запаха Дэдди — резкого одеколона, приглушающего запах старой крови и сигары — и до звука его шагов, уводящих их и полубессознательного Энди из цеха. Атлас не видел, но кожей чувствовал — ярость Хейза была почти осязаемой, раскаленным шаром, готовым взорваться у него за спиной. Они не были спасены. Их просто перевели из клетки голодного тигра в клетку к его укротителю. Но пока что ствол не был у виска. И в этой новой клетке пахло не кровью, а властью. И этого на данный момент было достаточно.