«И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого», — он мысленно закончил молитву. Впервые с детства эти слова не казались пустым звуком. Они обрели вес, вкус и цену.
Их опять куда-то повезли. В багажнике? В фургоне с глухими стенками? Атлас не понимал. Существовал только гул двигателя, вибрация, вдалбливающая в кости чувство полной потери контроля, и тихие, прерывистые стоны Энди, похожие на скрежет угасающего мотора. Мешки с голов не снимали. Темнота стала их единственной реальностью, тюрьмой без решеток.
Новый пункт назначения. Воздух сменился — теперь он был сухим, пахнущим старой пылью, прогорклым деревом и... резкими, химическими нотами лекарств. Их усадили на что-то жесткое и холодное. Атлас сидел смирно, превратившись в слух, улавливая каждый шорох.
Энди совсем поплохело. Он бормотал что-то бессвязное, его тело выбивало мелкую, неконтролируемую дрожь, словно по проводам под кожей пускали ток.
— ...паук в венах... огонь... мама, помоги...
Атлас сжал кулаки, чувствуя полное, унизительное бессилие. И тогда он услышал новый голос. Тихий, спокойный, женский, врезавшийся в эту мужскую, агрессивную реальность.
— Отойдите, а то не присунуть.
Кира. Из неотложки «Бешеных». Ее голос ассоциировался не с опасностью, а с облегчением. Последовали мягкие, выверенные движения: шелест стерильной упаковки, легкий, хрустальный звон ампулы, тихие, убаюкивающие слова, обращенные к Энди:
— Ща попустит, малой... держись...
Через несколько минут тяжелое, хриплое дыхание Энди стало ровнее и глубже, стук зубов прекратился, значит дрожь пошла на спад. Кира не зря была на зарплате у Бешеных. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным, гипнотизирующим капаньем. Скрипнула тяжелая дверь, на ржавых, немасленых петлях.
Атлас замер. Он услышал шаги — тяжелые, размеренные, вбивающие в бетонный пол ритм безраздельной власти. Шаги, узнаваемые до боли. И голос. Низкий, звучный, на который обрывалась всякая суета вокруг, и похожий на рокот проснувшегося вулкана.
— Слушаю.
Одно слово и все внутри Атласа замерло в ужасе от понимая, что лучше бы он лежал с дыркой в башке там — в цеху у «Змей». Он здесь. Его Икар. Его брат. Кельт.
— Нашел тех, кто поднял пропажу Романо, — «обрадовал» Кельта Ангел-Хранитель. — Вся эта история с угоном... Кто-то увел лед у Хейза. Теперь он влип по уши, но эти оказались в самом эпицентре дерьмового шторма.
Шаги приблизились. Атлас чувствовал его присутствие в паре футов от себя, как сейсмический толчок перед извержением. Своего старшего брата. Того, кто ушел служить героем, а теперь его шагами отмерял путь палача.
— Чьих будут? — спросил Ашер. В его голосе не было ни любопытства, ни гнева. Лишь холодная, отстраненная констатация факта, как если бы он спрашивал о марке двигателя.
Атлас услышал, как Дэдди вздохнул и сделал шаг к нему. Пальцы вцепились в грубую ткань мешка. Затем — свет. Резкий, режущий, беспощадный ударил в привыкшие к полумраку глаза, когда мешок рывком стащили вверх. Атлас моргнул, слезясь от внезапного яркого света, и сквозь пелену увидел его. Дэдди. Его лицо было невозмутимой маской профессионального криминального менеджера. Но его глаза, обращенные к Ашеру, говорили все, что следовало сказать.
— Твой пацан? — Дэдди кивнул на Атласа.
Атлас медленно, преодолевая одеревенение шеи, поднял голову и встретился взглядом с братом. В серых, выжженных кратерах не было ни капли удивления. Скорее холодное, безмолвное понимание. И в этом понимании читался весь их разговор, который им теперь предстояло провести.
Всего одно мгновение. Время, достаточное, чтобы встретиться взглядом. И затем, без единого слова, Ашер шагнул вперед. Его движение было молниеносным и неотвратимым. Он не размахнулся — это был короткий, сконцентрированный удар кулаком точно в солнечное сплетение Атласа.
Воздух с хрипом вырвался из его легких. Не адская боль пришла первой, а унизительный, глубокий шок, от которого тело забывает все рефлексы. Сознание на миг уплыло, в глазах поплыли черные пятна. Атлас согнулся пополам, беспомощно цепляясь за стул, чтобы не рухнуть на пол.
Ашер наклонился к его уху. Его голос был тихим, холодным и безжалостным, как отдаленный рокот вулкана.
— Не той дорогой ты пошел, братишка.