— Сюда смотри, — Ашер ткнул в его сторону тлеющей сигаретой. — Вот сколько стоят ваши жизни. Твоя, сестры, Эма, Энди и, прости господи, Формана, который и в нашем бизнесе в жопу без мыла пролезет, — брат даже не спрашивал, кто зачинщик. Он и так все знал. — Подумай над этим. Пока будешь ползти домой, — одним кивком он приказал вывести их. Шоу было окончено.
Машина Кельта, старая «Шевроле-Импала» отца, которую Атлас и Джером перебрали до винтика, причалила к тротуару, заваленного мусором. Ашер молча вышел, одним взглядом приказав брату и сестре следовать наверх. Лестничная клетка была прокурена болью и пахла сыростью, пережаренным маслом и плесенью — стандартный парфюм Нордсайда.
Дверь в квартиру Эвансов была тоньше картона. Ашер не стал звонить. Четыре оборота ключа — ритуал, не имеющий смысла, ибо красть в этих стенах было нечего. Воздух в гостиной был густым и сладковатым, с примесью разложения и надвигающейся смерти. Два стойких запаха вели вечную войну: едкая, химическая сладость лекарств и усталая, отчаянная чистота — след дешевого моющего средства, которым Шарлотта Эванс, в девичестве Вульф, пыталась смыть и болезнь мужа, и грязь мира. Тишина. Значит, отец спал.
Из узкого коридора, словно призрак, возникла их мать в поношенной униформе городских служб. На лице — маска такой усталости, что, казалось, она пропустила через себя всю грязь округа. Увидев Атласа и Мию, миссис Эванс лишь на мгновение закрыла глаза, мысленно поставив галочку: «живы». Но когда ее взгляд упал на старшего сына в дверном проеме, в ее глазах не вспыхнуло ничего, кроме выстраданной горечи.
— Я же говорила, Эш, — ее хриплый шепот свежевал не хуже заточенной стали. — Пока ты работаешь на Романо, твоей ноги здесь не должно быть.
Ашер замер на пороге, не смея переступить заветный плинтус. Вся его властность и жесткость, с которыми он командовал в «Халф-Вулф», испарились, оставив лишь изможденного мужчину перед матерью.
— Мам, — он сказал тихо, и в его голосе не было ни свинца, ни вулканического грома. Только усталость от вечной войны. — Надо поговорить.
Шарлотта замерла, вглядываясь в его лицо. Только материнский взгляд мог разглядеть под маской гнева — неподъемную тяжесть ответственности. Она молча отступила, пропуская его. Перемирие, купленное ценой нового разочарования. Дверь закрылась, впуская обратно давящую тишину, которую разрывало лишь хриплое, прерывистое дыхание из спальни, где медленно угасал Артур Эванс.
— Сделали что? — голос матери сорвался в крик, полный чистого, немого ужаса. Она отшатнулась от Ашера, будто от касания раскаленного металла.
За тонкой дверью родительской спальни послышалось кряхтение, переходящее в надрывный кашель. Отец проснулся от их голосов.
— Я разберусь, — беззвучно выдохнула Миа и скользнула в спальню, притворив за собой дверь.
Атлас стоял, потупив взгляд. Он чувствовал горечь материнского разочарования — густую, как смог над Нордсайдом, и такую же ядовитую.
— Я бы не пришел, если бы не был вынужден, — начал Ашер, и в его голосе вновь зазвучали стальные нотки. — Они полезли в дело, мам. Но я все прибрал.
— Прибрал? — Шарлотта истерично хмыкнула, сжимая руки в бессильные кулаки. Он искал прощения не в том месте. Ее единственное правило — никакого Романо в стенах этого дома.
— Я предотвратил худшее! — Ашер повысил голос, впервые за ночь теряя самообладание. — А ты хочешь продолжать делать вид, что все в порядке? Смотреть сквозь пальцы? Мы оба знаем, в чем настоящая проблема!
Воздух в комнате застыл, став густым и вязким. Атлас почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Они говорили о нем. О том, о чем в семье молчали годами. Пока он приносил деньги из мастерской и марал бумагу своими рисунками, все было терпимо. Но он перешел черту. Он повел за собой других.
— Ему нужна помощь, — тихо, но не оставляя пространства для возражений, произнес Ашер, глядя матери прямо в глаза. — И ты это знаешь.
— А сестра куда смотрела? — скуксилась Шарлотта, пытаясь перевести стрелки.
— Мам, хватит, — Ашер устало провел рукой по волосам, в которых серебро седины появлялось все раньше срока. — Это не ее крест. Она и так сделала больше, чем должна.
— Настучала, — скривился Атлас, выпуская в пространство едкую, жгучую усмешку.
— Жопу твою спасла, гандон мелкий. Так что закрой свой паштет, пока я его не зашил, — при матери бить Ашер не стал, но каждый мускул в его теле напрягся, выдавая почти звериное желание врезать.