Шарлотта закрыла глаза. Ее плечи, десятилетиями несшие неподъемный груз, под тяжестью этого признания окончательно сломились и опустились. Стена отрицания дала трещину.
— До выпускного, — выдохнула она, и эти слова прозвучали как приговор. — Никакой работы. Никакой.
— Что?! — взорвался Атлас. Голос сорвался в крик. — Я приношу в этот дом деньги! На что вы будете жить? На что покупать ему лекарства? — он резко, почти яростно, ткнул подбородком в сторону спальни, где лежал отец.
— Мам, пора отложить гордость, — грубо встрял Ашер, его терпение лопнуло. — Я пошел на эту работу ради вас! Чтобы вы не сдохли в этой дыре!
— Мы тебя об этом не просили! — голос Шарлотты взметнулся, в нем звенели слезы и сталь. — Ни я, ни тем более отец, Эш. Мы молились, чтобы ты вернулся живым! Нам было достаточно! — она выдохнула, и в ее глазах пылал несгибаемый фанатизм праведницы. — Я скорее с голоду умру, чем возьму деньги Романо. Ни цента, Ашер! Ты меня слышишь?
В этот момент из спальни донесся приглушенный, животный стон Артура — звук чистой, нефильтрованной агонии. Дверь приоткрылась, и вышла Миа. Она снимала тонкие латексные перчатки. В ее руке был пустой шприц, игла поблескивала в тусклом свете.
— Готово, — безразличным тоном констатировала она и прошла на кухню.
Хлопок пластика о дно мусорного ведра прозвучал как выстрел. Стоны за стеной стихли, сменившись тяжелой, наркотической тишиной. Проблема была решена. На час.
— Морфий на исходе. Переходим на «хмурого»? — вопрос, простой и безжалостный, приземлил высокие принципы Шарлотты на суровую, голую почву реальности.
— Справимся, — повторила Шарлотта, но в голосе уже не было прежней силы, только изможденная покорность. — Ты сидишь здесь, Атти, пока не получишь аттестат. И да поможет тебе Бог, если это повторится...
Его последняя просьба была не капитуляцией, а попыткой договора о каторжных работах.
— Если ты не хочешь, чтобы я начал разбирать людей по частям от скуки, оставь мне хотя бы машины, — он говорил с матерью, но смотрел только на брата, в глазах которого читал то же холодное, братское понимание. — Легальный автосервис. Миа будет продавать мои рисунки. Но мне нужно что-то делать, иначе я сойду с ума.
Он четко это осознавал. Без выхода, без дела для рук и этого острого, колючего ума, он взорвется здесь, в этих четырех стенах, и похоронит под обломками всех, включая себя.
— Легальный бизнес, — безжизненно ответила мать. Слишком тяжелое решение. Оставить волчонку точить зубы в своем доме или выпустить его, рискуя всем.
Но Атлас уже все понял. Его загнали в угол. Посадили на цепь. Он чувствовал ее холодное прикосновение на своей шее, слышал ее оглушительный лязг в тишине. В его жилах текла кровь Вульфов. Волчий помет. Его мать когда-то была Волчицей, пока жизнь не сломала ей хребет. Ашер стал сторожевой собакой, прирученной и обученной для защиты стаи. А он… он был тем самым волчонком, в котором дикая, первозданная ярость не выродилась, а лишь затаилась, ожидая своего часа.
Он медленно прошел в свою каморку, притворил дверь и сел на продавленную кровать, вглядываясь в узор из трещин на стене. Тишина в квартире была обманчивой. Она скрывала стоны отца, безмолвные упреки матери, холодный расчет сестры и тяжелые шаги брата, уходящие в ночь обратно к Романо.
И тогда к нему пришло окончательное, кристально ясное, неоспоримое знание. Оно струилось по жилам вместе с кровью Вульфов, нашептывалось в такт мерному, гулкому сердцебиению города за окном.
Все эти попытки быть другим — тише, удобнее, «нормальнее» — были самообманом. Блажью. Детской игрой в другую жизнь. Цепь может удерживать, но не изменить природу того, кто к ней прикован. Можно загнать волка в клетку, но нельзя вырвать из него то, что делает его волком. Его путь был не в бегстве от себя, а в том, чтобы принять себя. Полностью. Без остатка. Со всей своей яростью, своим голодом, своей хищной сутью. И когда это случится, никакая цепь его уже не удержит.
Приманка
Время спрессовалось в унылую глыбу. С одной стороны — скучные школьные уроки, с другой — едкий, обволакивающий запах бензина и машинного масла. Школа превратилась в бессмысленную обязаловку, а новый, «легальный» сервис — в клетку, где Атлас вкручивал свечи и менял фильтры, пока его отточенный, как бритва, ум выстраивал новые, пока еще туманные планы. Побег был отсрочен, но не отменен. Атлас Эванс не был создан для того, чтобы чинить чужие машины.