Оглушительный, рвущий барабанные перепонки скрежет ударил по ушам — звук, от которого заныли зубы и свело скулы. Фургон резко дернуло, и Атлас с Форманом кубарем покатились по полу, больно ударяясь о острые ребра жесткости. Снаружи рёв мотора слился с визгом тормозов и яростным, неумолкающим воем автомобильного клаксона.
— Кажется, твой братец все-таки решил поучаствовать! — крикнул Форман, с трудом поднимаясь на колени и хватаясь за поручень.
Фургон рванул вперед, но теперь за ним неотрывно следовали. Атлас чувствовал это по лихорадочным рывкам, по тому, как водитель метался, резко бросая машину из стороны в сторону, сминая припаркованные мопеды и оставляя на стенах длинные полосы краски. Они неслись по брусчатке исторического центра, и каждый стык между вековыми камнями отдавался в его висках новым ударом молота. Мельком, в щель между дверью и кузовом, он видел мелькание вывесок в стиле ар-деко, кованые фонари и слепые, темные окна старых особняков, превращенных в конторы дешевых адвокатов и подпольные клиники. Их маршрут петлял безумно — они пронеслись через узкую арку, задев ее с визгом рвущегося металла, промчались по мостовой, под которой темной лентой текла Норд-Ривер.
Внезапно фургон резко затормозил и дал задний ход. Раздался оглушительный, сокрушительный удар — Атласа с силой швырнуло вперед, и он с размаху ударился плечом о стойку. «Бронко» таранил их сзади, пытаясь заблокировать и прижать к стене. Но фургон, рыча перегруженным двигателем, рванул с места, съехал с брусчатки на разбитый асфальт и ринулся в лабиринт еще более узких переулков, где его кузов с скрежетом задевал свисающие пожарные лестницы и рвал провисающие электропровода.
Атлас прильнул глазом к щели, ловя обрывки безумной погони. Он увидел, как «Бронко», могучий и неуклюжий в этих тесных улочках, снес левое зеркало о выступающий эркер, осыпав тротуар осколками. Он был всего в двадцати ярдах, его фары-прожекторы выхватывали из мрака их позорный бег.
«Еще немного... Догони, Эш, черт тебя дери, догони!» — мысленно выл Атлас, впиваясь пальцами в швы металлического пола. И в этот миг фургон резко рванул в сторону, выскочив на небольшую площадь с уродливым бетонным фонтаном посередине, безводным и грязным. Он описал дугу, шины взвыли на мокрой брусчатке, и вывернул в обратную сторону — прямо навстречу «Бронко». Отчаянный, сумасшедший маневр, на который мог решиться только обреченный. «Бронко» замер на мгновение, инстинкт и расчет столкнулись в голове водителя, и это мгновение стало роковым.
С другого конца площади, откуда они только что вырвались, выползло новое препятствие — ночной рейсовый автобус: допотопный, пыхтящий густым дизельным выхлопом. Он медленно, как слепой мамонт, пополз через площадь, водитель его устало смотрел вперед, совершенно не подозревая о кровавой драме, разворачивающейся на его маршруте.
Фургон проскочил перед самым его носом, ощутимой волной воздуха встряхнув многотонную махину. «Бронко» — нет. Атлас услышал отчаянный, раздирающий душу визг шин, пытающихся зацепиться за скользкую брусчатку, и глухой, сокрушительный удар, от которого сжалось все внутри. Звук смятого металла, лопающегося стекла, вырвавшееся в ночь проклятие, которое оборвалось на полуслове... и потом — оглушительная, давящая тишина, в тысячу раз страшнее любого грохота.
Фургон, не сбавляя скорости, вылетел с площади и скрылся в глотке следующего переулка, оставив за спиной лишь шлейф выхлопа и тишину. Атлас откинулся от щели, сердце его провалилось, упало и разбилось вдребезги о тот же холодный металлический пол. Он больше не видел погони. Не слышал рева знакомого мотора. Только ровный, монотонный гул их фургона, увозящего их в неизвестность, и горький привкус поражения на языке.
“Ацтек”
Стены фургона содрогались, вдавливая каждую кочку дороги прямо в его помятые ребра. Атлас сидел, прислонившись к ледяному металлу, руки за спиной стянуты пластиковым хомутом, впивающимся в запястья. Дежа вю. Он вернулся в тот самый день, в душный цех Хейза — та же беспомощность, тот же привкус страха, кислый и знакомый, на задней стенке глотки. Но был и ключевой момент, заставлявший его сердце биться не в панике, а в холодной, ясной ярости: на этот раз на голове не было мешка. Ему позволяли видеть. И это было страшнее.