И в этот самый миг из-за угла, из клубов удушающего смога, вывернулся «Ацтек». Его лицо было маской первобытной ярости, глаза налились кровью, в них плясали отблески пожарищ. Его взгляд, дикий и неосмысленный, скользнул по Атласу и ухватился за Мию, склонившуюся над ним. В ней он увидел не человека, а козла отпущения, последнюю жертву, которую можно принести своему провалу. С низким рыком, как раненый зверь, он двинулся к ней, отрезая путь к отступлению.
Мыслей не было. Не было страха, ярости, расчета — лишь белый шум в голове и доисторический инстинкт, сжавший позвоночник в тугую пружину. Тело среагировало само, выбросив его из приседа в неуклюжий, но стремительный бросок. Атлас встал грудью на пути ярости, грудью на линии огня, плотиной на пути селевого потока.
Тот сгустком тренированных мышц и ярости, но Атлас сработал быстрее. Пальцы, будто чужие, сами нащупали в кармане холодную сталь. Потертый складень, верная печаль его кармана. Легкий, зловещий щелчок — и в мигающем свете проблесковых маячков, словно насмехаясь, блеснуло короткое, грязное лезвие.
«Ацтек» не нападал. Он обрушился. Не как человек, а как оползень — слепой, неостановимый, несущий смерть. И Атлас не уворачивался. Принять. Впитать. Встретить.
Он вонзил нож. Не в руку, а туда, где под грубой тканью куртки пульсировала жизнь — под ребра, в мягкие, беззащитные ткани. Вошло слишком легко, с глухим чавкающим звуком разрезаемого плода. И хлынула волна. Теплая, густая, липкая. Она залила его руку по локоть, живым, пульсирующим потоком, пахнущим медью и железом.
Они рухнули вместе, сплетенные в уродливом танце. Атлас сверху, пригвожденный к ведомому партнеру. «Ацтек» — под ним. Его глаза, дикие от адреналина, вдруг остекленели, расширились от чистого, животного шока. Не боли — пока еще нет. От неверия. Он захрипел, пытаясь выдохнуть проклятие или вопрос, но из перекошенного рта вырвался лишь алый, лопающийся пузырь.
И тут инстинкт снова дернул за ниточки. Еще не мысль, а позыв дикаря — ограбить поверженного зверя. Пальцы, скользкие от горячей крови, полезли в карман куртки умирающего. Атлас не искал ничего конкретного. Оружие, документы, ключи... Его мозг, отключившийся от морали, требовал трофея. Вещественного доказательства этого кровавого перехода, этой жертвы, принесенной на алтарь выживания.
Нашел. Холодный. Гладкий. Металлический. Атлас провел большим пальцем по поверхности, счищая аляповатую краску из крови, и обнажил рельеф. Орел. Щит. Номер. Полицейский значок. Он нашел крысу. Не так, как хотел. Не так, как они все предполагали. Городская легенда, призрак, кошмар Бешеных Псов — лежал у него в руке, липкий и теплый. Пока что.
Эванс отшатнулся, сжимая в окровавленной ладони маленький кусок металла, перевешивающий тонны совести. Он смотрел на свою руку. На темную, почти черную в этом свете кровь, которая уже не смывалась. Она была повсюду — на руках, на рваной куртке, въелась в поры кожи, впиталась под ногти, стала частью него.
Атлас не просто защитил сестру, не просто выжил. Он переступил, перешел некую последнюю, незримую грань. Мир в ответ скривился в самой гнилой, откровенной ухмылке. Крысой был коп. А он, Атлас Эванс, парень с обочины, желавший лучшей жизни... стал убийцей. Этот грех уже ничто и никогда не отмоет.
Адреналин отступил, оставив после себя вату в ушах и ледяную дрожь в коленях. Атлас, все еще сжимая окровавленный значок, сделал движение, чтобы швырнуть его в ближайшую лужу химических отходов.
— Нет! — рука Мии, быстрая и цепкая, впилась в запястье. Огромные глаза на бледном лице, наполнились не паникой, а трезвого, хищного ужаса. — Отпечатки. Твои отпечатки теперь на нем.
Атлас понял. Вытереть тряпкой, смыть кровь — этого мало. Для криминалистов эта вещь навсегда станет уликой. Выбросить — все равно что оставить на месте преступления визитную карточку. Сжав челюсти, Эванс с отвращением сунул проклятый металл в самый глубокий карман. Холодный кусок расплаты, символ греха, который теперь приходилось уносить с собой жёг ногу.
— Улики! — голос Мии стал резким. Она грубо сунула ему в руки его рюкзак. Тот самый, что привел их в этот ад. — Наши отпечатки везде. Внутри, снаружи. Так что не теряй.
Атлас молча взвалил его на плечо. Рюкзак тянул вниз, как гиря: наполнен не льдом, а его глупостью и амбициями. Эванс тащил этот груз с собой, как тащил в кармане окровавленный значок.