— Люк, — коротко бросил он, кивнув в ту сторону, куда скрылся О’Брайен.
Джером, поддерживая пошатывающегося Формана, уже двигался к едва заметной в стене щели, за которой угадывался узкий лаз. Путь крысы. Им и предстояло им воспользоваться.
Побег слился в кровавом тумане. Темные тоннели канализации, пахнущие сыростью и крысиным пометом, бесконечные повороты, давящая тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием и отдаленными сиренами. Они вынырнули на свободу в двух кварталах от завода, в зловонном переулке за закусочной, где воздух пропитал смрад немытого фритюра и старого масла.
Машина Джерома, потрепанная «Хонда», ждала их недалеко. Они ввалились внутрь, никто не проронил ни слова. Двери захлопнулись, отсекая внешний мир. Джером завел мотор, и они тронулись, медленно и бесповоротно: процессия с кладбища, когда гробы уже зарыты. Атлас прижался лбом к холодному стеклу. Город проплывал за окном — грязный, безразличный, уродливо-прекрасный в неоновом угаре. Огни реклам букмекерских контор и стрип-клубов скользили по его лицу, как призраки другой, нормальной жизни, до которой ему теперь не было никакого дела.
«Вот он, твой путь, Эванс», — мысль пронеслась в голове, ясная и беспощадная. «Ты так хотел вырваться. Смотрел на Ашера и боялся стать им. И что в итоге?».
Атлас оглядел салон. Джером, с белым от напряжения лицом, впился в дорогу. Форман, с мутными глазами, смотрел в никуда, сжимая и разжимая покрасневшие кулаки. Миа... Та, что ненавидела грязь и риск, пришла в самый ад, чтобы спасти его. Ради него она переступила через все свои принципы. Ради него она была готова на все.
«И ради чего? Чтобы ты стал убийцей?» — Атлас сглотнул ком в горле. Это была не самооборона. Это был ритуал. Переход. Он вонзил лезвие в плоть другого человека и почувствовал, как та уступает. Он украл жизнь, в кармане лежал трофей, доказывающий, что он не жертва, не случайный свидетель, а активный участник этой вечной, грязной войны. Он прошел тот же обряд посвящения, что и Ашер, что и все Бешеные Псы. Испачкал руки кровью. Только Ашер убивал врагов, а он убил копа. Крысу, да. Но копа.
Машина мягко катила по ночным улицам, увозя их в никуда. Они были свободны. Но Атлас понимал — настоящая тюрьма только что захлопнулась у него в душе. И ключ он запер там же, в виде маленького металлического значка, на который уже налипла его вина.
Закон стаи
Воздух в гостиной Эвансов не циркулировал — застыл, как в склепе. Ни едкий запах дешевой химии, которой Шарлотта отскребала грехи этого дома, ни сладковатый, тошнотворный дух лекарств и тления из спальни отца не могли его пробить. Теперь он был наполнен новым, окончательным смрадом — беззвучным признанием краха.
Атлас и Миа сидели за кухонным столом, опустив головы. Он — все еще в джинсах, в швах которых кровь засохла бурыми разводами. Она, бледная, как полотно, куталась в толстовку, но ее била мелкая, непрекращающаяся дрожь, которую не могла согреть никакая одежда. Ашер стоял у двери, вросший в косяк, и не смотрел ни на кого, уставившись в одну точку на потрескавшемся линолеуме. Все его тело было натянуто, как тетива, будто он держал на себе груз этого рушащегося мира.
Шарлотта сидела напротив Атласа. В ее глазах не было ни гнева, ни упреков — лишь всепоглощающая, оглушающая растерянность и горечь такого размера, что не вместить в одно человеческое сердце. Она смотрела на сына, словно на призрака, которого они все отчаянно пытались не замечать. Призрака, дремавшего в дерзком взгляде, в холодной ярости, с которой он ломал игрушки. Теперь он материализовался, пропах порохом и кровью, и сидел за их столом.
Между ними, на замызганном дереве, лежал полицейский значок, покрытый запекшейся кровью. Детектив Китан Грейлиф. Наркоотдел. Безупречная репутация. Награды. Семья.
— Нашел, значит, крысу... — голос Шарлотты прозвучал пусто, словно доносясь из глубокого колодца. — Выходит, ты молодец...
Атлас вжался в стул, его взгляд остекленел и прилип к щербатым узорам столешницы.
— Это моя вина, мам, — хрипло проговорил Ашер, не поднимая головы. Слова повисли в тишине, тяжелые и беспомощные, как надгробия. — Я его в это втянул. Думал, смогу контролировать. Научить... по-своему.
Его фраза поставила жирную, окончательную точку. Они больше не были семьей, пытающейся спасти заблудшего сына. Они стали стаей, созерцающей одного из своих, кто вышел на охоту и вернулся с добычей, которую нельзя ни съесть, ни выплюнуть. Правосудие свершилось. Его приговор был хуже тюрьмы.