— Нет, Эш, — Шарлотта медленно, с трудом перевела на него взгляд. В ее глазах стояла страшная, материнская ясность. — Не твоя. Ты лишь дал ему повод. — Она снова посмотрела на Атласа, и в этом взгляде был приговор. — Не ты... поселил в нем это.
«Это». Одно слово, и воздух в комнате вымер. Все знали, о чем речь. О холодной, животной жестокости, проявившейся еще в детстве. Не о драчливости, а о чем-то глубинном, чужеродном. Как он в шесть лет методично отрывал крылья мухам — не из шалости, а с сосредоточенным, леденящим любопытством. Как в десять свел с ума кошку соседей, неделю не давая ей спать, и наблюдал за ее агонией с научным интересом. Они надеялись, что искусство, работа с механизмами — что угодно — станет плотиной. Что Атлас научится притворяться человеком. Они надеялись, что у него будет время.
— Он защищал меня, — тихо, но с резкой сталью в голосе, вступилась Миа, бросая вызов давящей тишине. Теперь она защищала его. Наивная. Глупая. Зря.
— Нет, — Атлас поднял глаза на мать. В его взгляде не было ни страха, ни раскаяния, ни даже бравады. Лишь твердое, кристально ясное понимание, как у инженера, нашедшего единственно верное решение сложной задачи. — Не защищал. Устранял угрозу.
Шарлотта закрыла глаза, словно от пощечины. Для нее это признание было хуже истерик или оправданий. Ледяной душ правды, подтверждение самого страшного материнского пророчества.
— Он был полицейским, Атти, — выдохнула она, и в этом шепоте слышался надлом всей ее жизни, всех ее молитв. — Ты убил полицейского.
— Он был крысой, — жестко, рубя воздух, поправил Ашер. — Коп или нет, он предавал. Атлас сделал то, что должен был сделать кто-то из нас.
— Из вас?! — резко, почти по-звериному, выдохнула Шарлотта, и в ее голосе прорвалась та самая, запрятанная на самое дно, отчаянная боль. — Нет, Ашер! Ты знаешь правила — не в моем доме!
В комнате снова воцарилась тишина, еще более гнетущая, взрывная. Ашер оттолкнулся от косяка и прошелся по комнате, его сжатые кулаки побелели от напряжения.
— Уже неважно, кто, что и из кого делает, мам. Факты на столе. У Романо...
— Знаешь что, Эш, — прошипела Шарлотта, сощурившись так, что глаза стали двумя тонкими, ядовитыми щелочками. — Шел бы ты на хуй со своим Романо!
Мир замер, а затем рванул с места, сорвавшись с цепи. Даже Ашер, с его вышколенным самообладанием, дрогнул и отшатнулся, будто получил физический удар. Шарлотта Эванс, которая мылила детям рот за любое крепкое словцо, сказала то, что означало конец их мирному сосуществованию.
Атлас слушал их, и в голове что-то щелкнуло, как последний штифт в отпертом сейфе. Там, где должен был поселиться ужас, рождалось леденящее душу спокойствие. Впервые в жизни он не чувствовал внутренней борьбы, этого вечного раздора между тем, каким он должен быть, и тем, кем был. Кровавый поступок принес ему не смятение, а кристальную ясность. Он нашел, наконец, выход для того, что годами давило изнутри. Он перестал притворяться. И в этом был свой, чудовищный, но абсолютный покой.
Атлас медленно перевел взгляд с матери на брата.
— Что теперь, Кельт? — спросил он, и в его голосе прозвучала не детская неуверенность, а требование равного. Солдата — к командиру. Члена стаи — к вожаку.
Все замерли, глядя на Ашера. Маска старшего брата, защитника, треснула и осыпалась, обнажив базальтовую породу внутри. Теперь ему приходилось иметь дело не с мальчишкой, а с тем, кого он сам, пусть и невольно, помог выпустить на волю. И в его взгляде, помимо тяжести, читалось мрачное, выстраданное признание. Новый игрок вошел в игру. И правила изменились навсегда.
— Пошел на хуй, — сквозь зубы, не моргая, процедила Шарлотта, вонзая взгляд в старшего сына.
В оголенной, отчаянной тишине, где рухнули все условности, прозвучал приговор. Ее голос был тихим, но в нем звенела та самая сталь, что когда-то дала ей прозвище Волчицы. Она смотрела на Атласа, и в ее глазах не было ничего, кроме ледяной, безнадежной решимости.
— До выпускного. Ты не выйдешь за эту дверь. Ни в школу, ни в сервис, никуда. Пока не получишь аттестат.
Атлас сидел напротив с каменным лицом. Он услышал не слова, а оглушительный лязг захлопнувшейся клетки. Еще более тесной, чем все предыдущие.