Палач
Время потеряло форму, расплывшись в монотонном, изматывающем ритуале выживания. Мир сжался до четырех стен, пропахших пылью, потом и немым отчаянием. Школа осталась за порогом — абстрактное понятие, потерявшее всякий смысл. Теперь его университетом стали четыре стены, а единственным экзаменом — испытание на прочность собственного рассудка.
Он больше не поднимался на крышу, чтобы фехтовать, оттачивая изящные па для турниров и строчек в резюме для Принстона. Теперь его спарринг-партнером стала дверь. Та самая, что отделяла тюрьму от свободы. В его руке был зажат заточенный кусок древесины — грубый, самодельный тренировочный нож, что когда-то, в другой жизни, вырезал для него брат.
Атлас наносил удары. Снова и снова. Колющий уход в воображаемое солнечное сплетение. Короткий, резкий тычок под ребра. Серия быстрых, хлестких ударов в горло. Древесина глухо стучала о прессованный картон, оставляя на нем белесые шрамы-вмятины. Он тренировался до изнеможения, пока мускулы не начинали гореть белым огнем, а в глазах не темнело от голода и свинцовой усталости. Он падал на голый пол, его грудь судорожно вздымалась, в ушах стоял непрекращающийся звон. Он лежал и ждал. Ждал, когда сестра вернется с «охоты» и принесет в рваной сумке ощипанные, тощие тушки городских голубей. Только тогда в его горле вставал не комок отчаяния, а кусок горячего мяса.
Его будили стоны. Они просачивались сквозь тонкую, как бумага, стену, пронизывая тишину, как раскаленная спица. Отец проснулся. Артур Эванс, бывший пьяница, бывший отец, а ныне — живой, разлагающийся символ всего, что ненавидел и презирал Атлас.
Стоны не стихнут. Они будут нарастать, превращаясь в надрывный, клокочущий кашель, в хриплые, бессвязные мольбы, в немой, слепой укор, пока мать или Миа не введут ему шприц, набитый химическим забвением, не вернув в липкое, наркотическое небытие.
Атлас лежал на полу, вжимаясь висками в шершавый, холодный линолеум, ладони прижаты к ушам. Он не мог их выносить. Каждый звук был зазубренной иглой, вкручивающейся в мозг. Он ненавидел этого человека. Ненавидел за сине-желтые карты детства, за пьяные крики, заполнявшие ночь, за ту слабость, что в итоге прогрызла его изнутри, как ржавчина. Но теперь, сквозь густую, привычную ненависть, пробивалось другое, куда более страшное и ясное чувство — понимание. Артур свое отстрадал. Его агония была пыткой не только для него. Он, как ржавый якорь, тянул на дно всю семью, намертво приковывая их к этому дну, к этой проклятой квартире, к этой безысходной тине. И в леденящей тишине своей комнаты Атлас начал понимать, что существует лишь один видный выход. И этот выход был страшнее, чем любая ярость.
Мать и Ашер совершили роковую ошибку, поняв все с точностью до наоборот. Они думали, что сажают на цепь волчонка, чтобы уберечь от него мир. Они не поняли, что загнали его в одну клетку с умирающим зверем. И что голодный хищник, лишенный добычи, рано или поздно обратит взор на того, кто слабее. С ним говорили как с опасным зверем, которого нужно запереть. И, возможно, они были правы. Причина была не в росте или возрасте — причина была в глазах. Он видел, как они бегают, когда на него смотрят.
Лежа в поту, слушая предсмертные хрипы за стеной, Атлас почувствовал, как в нем укореняется холодная, каменная решимость. Это было не сиюминутное желание, не порыв ярости. Это было спокойное, неотвратимое знание, выкованное в часах изнурительных тренировок и днях заточения. Он не мог добыть свободу для себя. Но он мог добыть ее для отца. И для всех них.
Он поднялся с пола, его взгляд упал на деревянный нож, валявшийся в углу. Всего лишь игрушка. Но каждая игрушка когда-нибудь надоедает. И тогда приходит время для настоящих инструментов.
Хлопнула входная дверь, и воздух в квартире сгустился, наполнившись статикой перед грозой. Атлас услышал, как Миа вернулась с «охоты». И тут же, точно по сигналу, из-за стены в родительской спальне началось: тихий стон, переходящий в надрывный, клокочущий кашель. Агония Артура Эванса входила в свою кульминацию.
Атлас подошел к двери своей комнаты, наглухо запертой на засов снаружи.
— Открой дверь, Мэймэй. — Голос был не его обычный, а низкий, собранный. Голос того, кто уже принял решение.
— Не могу. Они сказали не выпускать тебя. Прости. — Ее голосок донесся словно издалека. Он представил ее — бледную, испуганную, измотанную их общим проклятием.