Воздух здесь был густым и сладковато-тяжелым, как в склепе. Запах лекарств, пота и медленного разложения. Отец лежал на кровати, его тело изогнулось в немой, искривленной гримасе боли. Глаза, затянутые мутной пленкой, бесцельно блуждали по потолку.
— Атлас, — прохрипел он, с трудом вылавливая сознание в море агонии.
Атлас не ответил. Его взгляд упал на подушку. Простую, ситцевую, с выцветшими розами. Последний инструмент в его арсенале. Орудие милосердия, которое станет актом возмездия и освобождения. Он подошел к кровати.
— Ты выпустила его? — взгляд отца, внезапно на миг проясневший, был обращен к двери.
Атлас обернулся. В дверном проеме, прислонившись к косяку, стояла Миа. На ее щеке багровел отпечаток его пальцев, из разбитой губы сочилась алая нитка. Она молча кивнула. Артур Эванс ехидно усмехнулся, исказив лицо новой гримасой.
— Мне очень жаль, отец, — сказал Атлас, и в его голосе не было ни капли сожаления. Лишь холодная, безличная констатация.
— Ты мне не сын, — прошипел Артур, выплевывая последнее проклятие.
Атлас коротко кивнул. Он и не чувствовал себя его сыном. Он был просто тем, кто должен был это сделать. Тем, у кого хватит сил.
— Выйди, Миа, — приказал он, не глядя на сестру. — Тебе не обязательно на это смотреть.
— Поторопись, — тихо, но четко сказала она, оставаясь на месте. Ее молчаливый приговор. Ее соучастие. Ее выбор.
Больше не было времени. Не было сомнений. Атлас наклонился. Подушка в его руках была невесомой и чудовищно тяжелой одновременно. Он прижал ее к лицу отца. Тело под ним затрепетало, забилось в последней, животной попытке отвоевать у смерти еще один вздох. Атлас лишь сильнее вдавил подушку, его костяшки побелели от напряжения. Он не чувствовал ничего. Ни страха, ни отвращения, ни триумфа. Только пустоту и нарастающий гул в ушах, который сменился оглушительной, абсолютной тишиной, когда тело под ним окончательно обмякло. Он отпустил подушку. В доме воцарилась тишина. Та самая, которой он так жаждал. Тише, чем когда-либо.
Миа вышла, чтобы позвонить в «911». Ее шаги были беззвучными. Атлас остался сидеть на краю кровати, глядя на то, что осталось от Артура Эванса. Он не чувствовал вины, только странное, безмятежное спокойствие. Клетка была разрушена. Цепь — разорвана. Он совершил то, на что у других не хватило духа, спрятавшихся за словами о морали и долге.
Король умер. Да здравствует палач.
Мать ворвалась в квартиру, запыхавшаяся, с ампулой морфия в зажатом кулаке — ее последняя попытка проиграть смерти. Она почти успела. Почти. Но Атлас уже все расставил по местам. Он наблюдал, как ее взгляд скользнул по его лицу, по Мие с синяком, и ушел в пустоту, в ту самую спальню, где он только что восстановил порядок. Ему было жаль ее. Жаль эту сломленную женщину, цепляющуюся за призраки. Отцу бы понравилась эта горькая ирония — его жена пытается продлить его мучения, а его сын... его сын положил им конец.
Но сегодня было не до иронии. Сегодня был день, когда практичность похоронила сантименты. И Атлас Эванс впервые почувствовал себя по-настоящему свободным. Свободным от жалости. Свободным от прошлого. Свободным стать тем, кем он всегда был предназначен быть.
Потом пришли копы. Детектив Закари, «убойный отдел». Атлас внутренне усмехнулся. Какое убой? Вулфы не оставляют следов. Они их ищут. Он стоял, вжавшись в угол, и оттачивал свою роль — опущенный взгляд, легкая, хорошо срежиссированная дрожь в руках. Он видел, как взгляд детектива задержался на нем, скользнул к Мие.
— Ваша дочь... — мямлил детектив, — что у нее с лицом?
Атлас замер, но не от страха, а от любопытства. Выдержит ли она? Сдаст?
— Я ловила голубей. На улице скользко, — ее голос был тонким, но твердым. Идеально. Она кивнула на корзинку с перьями — вещественное доказательство их нищеты, которое работало на них лучше любой легенды. Детектив, брезгливо сморщившись, отвел взгляд. «Слился», — с холодным удовлетворением констатировал про себя Атлас.
И тут голос матери, пустой и безжизненный, прозвучал как приговор ей самой:
— У меня нет дочери, детектив. Больше нет.