Атлас почувствовал не боль, а странное удовлетворение. Мать сама хоронила их семью, и это только играло ему на руку. Чем больше хаоса и отчуждения, тем меньше шансов, что кто-то сложит пазл.
Черноволосый криминалист вышел из спальни, снимая перчатки.
— Следов насильственной смерти не обнаружено, — отчеканил он, но его взгляд, тяжелый и изучающий, на мгновение задержался на Атласе.
В этих глазах читалось не просто профессиональное безразличие, а тихое, неприятное любопытство. Он что-то искал. И, кажется, нашел. Мысль пронзила Атласа ледяной иглой, но он не дрогнул. Пусть ищет. Докажи. Криминалист отвел взгляд, но в воздухе повис невысказанный вопрос, тонкая, как паутина, нить подозрения.
Внутри Атласа что-то щелкнуло. Триумф. Чистый, холодный триумф. Он знал. Он все рассчитал правильно. Подушка не оставляет синяков, не ломает кости. Только тихое, безропотное угасание. Естественная смерть для безнадежно больного. Он был не убийцей. Он был хирургом, ампутировавшим гниющую конечность, чтобы спасти тело.
Ашер вернулся, когда тело увозили. Стоял с каменным лицом, с дозой хмурого в кармане, и Атлас поймал его взгляд. В нем не было ярости. Была усталая, тяжелая понимание. Старший брат все знал. И, возможно, в глубине души, был благодарен.
Люди из социальной службы допекали Мию, тыча пальцами в ее синяк. Она не сломалась. Она вцепилась в него, заливаясь искусными, идеально убедительными слезами. «Я ловила голубей». Он едва не поверил сам. Они были идеальными сообщниками.
Когда все закончилось и в квартире воцарилась та самая, желанная тишина, Атлас наблюдал, как Миа мыла голубиные тушки. Жизнь продолжалась. Смерть была всего лишь эпизодом. Переходом. Мать не сказала ни слова. Она стала призраком в своем же доме, и это тоже было частью плана. Ее молчание — его щит.
Он прошел в свою комнату, уже мысленно выстраивая новые планы, новые схемы. Его пальцы инстинктивно потянулись к косяку, ища привычный железный засов, который больше не скрежетал, не впивался в древесину. Дверь была просто дверью. Он толкнул ее, и она беззвучно отворилась, пропуская его в коридор. Никакого щелчка замка, никакого скрипа петель. Просто пустота. Свобода передвижения в этих четырех стенах, которую он вернул себе ценой одной тихой, безжалостной ночи.
Он замер на пороге, глядя в гостиную, где сидел Ашер. Их взгляды встретились через полумрак. В глазах брата не было ни разрешения, ни прощения. Было молчаливое, тяжелое признание факта: запирать его было бессмысленно. Цепь, на которую его посадили, он перегрыз сам. Клетку — разобрал изнутри. Теперь они все это понимали. Он больше не волчонок, которого можно удержать засовом. Он стал той силой, которую они так боялись выпустить. И теперь единственной клеткой, способной его удержать, стала бы могила.
Когда все закончилось и в квартире воцарилась желанная тишина, Атлас наблюдал, как Мия моет голубиные тушки. Но в ее движениях не было обычной точности, лишь усталая, автоматическая рассеянность. Она была не здесь. Ее взгляд был прикован к стене, за которой всего час назад перестала существовать жизнь. Она не плакала. Она просто... потухла.
На сковороде зашкварчало мясо. Воздух больше не был пропитан стонами. Он был чист. Он подарил им это. Подарил себе это.
— Ты все правильно сделала, Ми, — тихо сказал он, глядя на ее синяк. — Я все сделал правильно. Так лучше.
Она медленно повернула к нему голову. Ее огромные серые глаза, обычно такие ясные, сейчас были полы и затемнены.
— Мы, — поправила она тихо, но так отчетливо, что слово прозвучало громче любого крика. — Мы сделали.
Это простое местоимение повисло в воздухе, тяжелое и неоспоримое. Оно рушило его тщательно выстроенную стену одиночества, его попытку принять всю тяжесть решения только на себя. Она была не просто свидетельницей. Она была соучастницей. И теперь напоминала ему об этом.
Ночь опустилась на город. Полуволчата шли на смену. Ей — в подворотни с пакетиками, ему — в гаражи к угнанным тачкам. Система работала. Он доказал себе, что может не только ломать, но и создавать. Создавать порядок. Создавать тишину.
Он посмотрел на сестру, на ее профиль в кухонном чаду. Она шептала «знаю», но теперь это «знаю» было о другом. Не об охоте на голубей. О чем-то большем. О цене, которую они заплатили за эту тишину.
Атлас отвернулся. Цена его не интересовала. Важен был только результат. И он был достигнут. Безупречно.