— Я иду вместо Хейза. Займу его место в отряде, а он останется у Романо. В пожизненном долгу. Это цена моего ухода, — голос Ашера был ровным и монотонным, будто он зачитывал строки из собственного некролога.
В комнате повисло ошеломленное молчание, разорванное лишь сдавленным, похожим на стон всхлипом Мии. Атлас не верил ушам. Кельт, циничный прагматик Ашер Эванс, тот, кто всегда просчитывал риски на три хода вперед, добровольно шагал в готовую, безымянную могилу.
— Это самоубийство! — выкрикнула Миа, ее голос сорвался на визг, в котором был ужас и беспомощность.
— Возможно, — парировал Ашер, и впервые за весь разговор в его интонации прорвалась усталая, почти невесомая нежность. — Но шанс выжить там — один к сотне. А шанс выжить здесь, под пятой Романо, — ноль. Я выбираю сотню.
Он отпил из стоявшей перед ним кружки. Атлас знал — там не чай. Тост одиночки. За долгий путь в никуда. Он смотрел на брата, и впервые за долгое время не видел в нем надзирателя, ментора или судью. Только видел загнанного зверя, который в отчаянной попытке вырваться из капкана, готов перегрызть себе лапу. Он видел человека, который предпочел бы сгинуть в мифическом подземном аду, чем еще один день задыхаться здесь — в реальном, под грузом долга, который никогда не будет прощен. И в этом выборе была своя, ужасающая, неоспоримая логика. Логика обреченного.
Ашер медленно поднялся из-за стола. Движение было тяжелым, будто против него давила не просто атмосфера в комнате, а вся тяжесть рухнувшего на них мира. Он сделал несколько шагов, отделявших его от Атласа, и каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом, словно ударами молота по наковальне. Ашер остановился вплотную. Тень, худая и безжалостная, накрыла Атласа с головой.
Не говоря ни слова, Ашер снял с шеи цепочку с двумя потускневшими, потертыми на гранях армейскими жетонами. Те самые, что он носил не снимая с того дня, как его F-16 превратился в падающий факел в небе над Сирией. С того дня, когда Икар рухнул на землю, но выжил, чтобы вечно обжигаться воспоминаниями о падении.
Атлас замер, чувствуя холодный прикосновение металла к коже. Ашер застегнул застежку. Жетоны легли на его грудь неестественной тяжестью. Это был не просто кусок металла. Это был титул. Ответственность. Проклятие. В этом жесте не было торжественности — лишь горькая, безрадостная необходимость. Старый вожак, уходя на верную гибель, передавал право первенства тому, кто остался. Теперь Атлас был старшим. Теперь он — главный в этой семье. Вожак в стае. Он отвечает за нее.
— Передай это Джулии, когда… Придет время… — голос Ашера был низким и надтреснутым, в нем слышалось напряжение всех сдерживаемых эмоций. Он не смотрел Атласу в глаза, уставившись куда-то за его плечо, в призрачное будущее, которого для него больше не существовало. — Я не смогу ей сказать сам. Она... не поймет.
«Она не поймет, что я предпочел смерть в подземелье жизни в клетке рядом с ней», — дополнял Атлас про себя. Он видел, как сжимаются мышцы на лице брата, какую нечеловеческую силу требует от него этот выбор. Но Атлас понимал. Он, может быть, единственный, кто понимал до конца. Жизнь в клетке, даже позолоченной, даже с любимой женщиной внутри, не для полуволка. Рано или поздно инстинкт возьмет свое. Зверь начнет биться о прутья, пока не искалечит себя и всех вокруг. Уход Ашера в подземелье был не бегством. Последний, отчаянный рывок к призрачной свободе, даже если эта свобода пахла сыростью и смертью.
Дверь захлопнулась за Ашером с тем же глухим, финальным стуком, что и гробовая крышка. Эхо еще вибрировало в костях, когда Атлас почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Не метафорически, а по-настоящему — мир закачался, залитый слепящим белым светом чистой, животной паники.